и вкус дождя на твоих губах

      Воздух Арденнского леса был совершенно невероятным — густым, осязаемым, почти телесным, словно драгоценный жидкий шёлк, в котором хотелось утонуть, раствориться целиком, без остатка. Он обволакивал каждый сантиметр кожи прохладным, влажным дыханием земли, проникал в самые лёгкие бальзамическим, до головокружения терпким ароматом вековых сосен и тем самым, ни с чем не сравнимым, горьковатым духом остывающего асфальта — въевшимся в самую суть этого места парфюмом гонки. Этот сводящий с ума коктейль уже бесконечно давно стал для Олли синонимом дома, той самой тихой, безопасной гавани, куда возвращаешься после любого, даже самого яростного шторма. И после этого невыносимо долгого, истязающего дня, сотканного из оглушительного, вибрирующего всем телом рёва мотора, из пронзительного визга шин, выматывающих брифингов и слепящих, безжалостных вспышек фотокамер, эта лесная, почти священная тишина была подлинным спасением. Она была словно погружение в горячую ванну, когда каждый, до предела напряжённый мускул наконец-то отпускает, когда с души смывается липкая, тревожная плёнка адреналинового пота, и ты просто плавишься воском от долгожданного, всепоглощающего покоя.       Их маленькая, почти тайная традиция — вечерние пробежки по сиротливо пустеющей трассе, когда смолкнет последний звук официального дня, — была чем-то неизмеримо большим, чем просто разминка. Это был сокровенный ритуал очищения, драгоценная, вымоленная у судьбы возможность сбросить с плеч неподъёмный груз титулов «новичок Haas» и «надежда Mercedes» и снова стать просто Олли и Кими — двумя мальчишками, которых когда-то давно свела вместе одна на двоих, до безумия прекрасная, невозможная мечта. — Спорим, я добегу до «Автобусной остановки» первым? — голос Кими, этот низкий, бархатистый, чуть рокочущий тембр, который всегда заставлял сердце Олли пропускать удар, сейчас был полон озорства. Кими легко, по-детски подпрыгивал на месте, и его кроссовки отбивали по тёплому асфальту нетерпеливый, счастливый ритм. Его лицо, обычно до невозможности сосредоточенное на трассе, сейчас раскраснелось от восторга, а в тёмных, как спелая черника, глазах плясали неугомонные, чертовски заразительные искорки. Он был как вечный двигатель, заряженный чистой, нефильтрованной радостью жизни, и Олли, всегда более сдержанный, чувствовал, как эта божественная энергия смывает с него последние остатки дневного напряжения, заставляя кровь бежать по венам чуточку быстрее. — Даю тебе десять секунд форы, — фыркнул Олли, чувствуя, как на его губы сама собой наплывает невероятно широкая, беззаботная улыбка. Рядом с Кими любая скованность просто таяла, как утренний туман над поворотом «О Руж». — Чтобы хоть какая-то интрига была.       Они рванули с места почти одновременно, не сговариваясь, и их смех звонким, счастливым эхом разнёсся под сводами пустых трибун, отражаясь от бетона и улетая в темнеющее небо. Они бежали не на время, а в чистое, гедонистическое удовольствие, их тела, привыкшие к немыслимым перегрузкам в тесном кокпите, сейчас двигались с грациозной, почти кошачьей лёгкостью. Кроссовки бесшумно отталкивались от асфальта, исчерченного чёрными следами борьбы и цветными полосами от шин, и Олли, вдыхая полной грудью, чувствовал каждый мускул, каждое сухожилие, наполненные приятной, сладкой усталостью. Ему казалось, что он пробегает не просто по гоночной трассе, а сквозь саму историю, ощущая под ногами едва уловимые отголоски легендарных баталий прошлого.       Они миновали резкий, захватывающий дух подъём «О Руж», где ещё витал бессмертный дух былых подвигов, пронеслись по плавной, совершенной дуге «Радильона», где асфальт всё ещё хранил последнее тепло ушедшего дня, и лес по обе стороны трассы стоял тёмной, почти непроглядной стеной, словно древний, молчаливый страж, оберегающий их покой.       Однако погода в Арденнах славилась своим крутым, непредсказуемым нравом, меняя настроение быстрее, чем пит-стоп команды Формулы-1. Солнце, ещё мгновение назад ласково пригревавшее спины, вдруг бесследно исчезло, небо мгновенно затянуло бархатисто-лиловым, зловеще-тяжелым полотном. Воздух резко, почти болезненно похолодел, зашевелились верхушки сосен, зашуршали листья, предупреждая о надвигающейся буре. Ветер донёс с собой новый, волнующий, первозданный запах — запах озона, мокрой пыли и чего-то древнего, дикого. Петрикор. Аромат грядущего дождя, пахнущий сладким, томительным ожиданием. — По-моему, нам пора… — начал Олли, но было уже отчаянно поздно.       Небо над их головами будто разверзлось без предупреждения. Сначала это были отдельные, редкие, но невероятно тяжёлые капли, оставлявшие тёмные, расползающиеся пятна на сером асфальте. А через мгновение на них обрушилась сплошная, яростная, оглушающая стена воды. Ледяные струи хлестали по коже, заливали глаза, моментально промочили лёгкие футболки и шорты насквозь, заставляя их липнуть к телу. Дождь был таким густым и плотным, что видимость сократилась до пары метров, превращая мир в размытое, акварельное пятно. — Туда! — крикнул Кими, и его голос едва пробивался сквозь оглушительный шум ливня. Он схватил Олли за запястье — его пальцы были шокирующе горячими на ледяной от дождя коже — и рванул к обочине, к едва заметному в зелёной стене леса приземистому, почти вросшему в землю сооружению.       Это был старый, давно заброшенный домик маршальского поста, сложенный из грубого бетона, с облупившейся жёлтой краской. Ржавая металлическая дверь с заклинившей ручкой поддалась не сразу, с пронзительным, мучительным скрежетом уступив их общему натиску.       Они ввалились внутрь, и дверь с тяжёлым, окончательным стуком захлопнулась за их спинами, отрезая от бушующей, ревущей стихии. И тут же их накрыла тишина. Вернее, не тишина, а оглушительная, гипнотическая, почти космическая барабанная дробь дождевых капель по металлической крыше. Этот гулкий, убаюкивающий стук заполнил всё крошечное пространство, став саундтреком их внезапного, нечаянного уединения.       Внутри пахло сыростью, старым бетоном, вековой пылью и слабым, призрачным ароматом машинного масла. Помещение было крошечным: простой деревянный стол, заваленный истлевшими папками, два скрипучих табурета. Единственным источником света было небольшое квадратное окно, заляпанное грязью и паутиной, сквозь которое в комнатку просачивался тусклый, призрачно-зеленоватый свет грозового неба. — Вот это да… Несколько секунд, а нас хоть выжимай, — выдохнул Кими, пытаясь отжать свою насквозь промокшую синюю футболку с логотипом Mercedes. Вода с него лилась ручьями, образуя на бетонном полу тёмную, блестящую лужу. Он запрокинул голову, убирая с лица прилипшие, иссиня-чёрные пряди, и вдруг рассмеялся. Звук его смеха — чистого, беззаботного, до ужаса прекрасного — так странно и волшебно контрастировал с мрачной обстановкой их убежища.       И Олли замер. Словно время вокруг него вдруг загустело, замедлилось, превратившись в густой, тягучий янтарный мёд. Оглушительная дробь дождя по крыше стихла, растворившись в шёпоте его собственной крови в ушах. Пропал запах сырости, вытесненный чем-то неуловимо родным — запахом Кими, смешанным с ароматом озона и дождя. Вся вселенная сузилась до точки. До одного-единственного, бесконечно красивого человека, окутанного этим нереальным, изумрудным светом.       Он видел сотни, тысячи его фотографий, пойманных объективами лучших фотографов мира. Но ни один, даже самый гениальный снимок не мог уловить и сотой доли этого: в тусклом, почти мистическом свете Кими был соткан из чистого волшебства. Волосы, обычно непокорные, сейчас, намокнув, завились в тугие, совершенные кудряшки, которые прилипли ко лбу и вискам, открывая божественно красивое лицо. Капли дождя, словно крошечные бриллианты, запутались в его длинных, угольно-чёрных ресницах, и когда он моргал, они срывались и катились по щекам, оставляя мерцающие, влажные дорожки.       В этот самый миг с него слетела вся позолота мира Формулы-1: «восходящая звезда Mercedes», «протеже самого Тото Вольффа». Перед Олли был не будущий гоночный бог, а душа. Просто Кими. Просто парень с самой беззащитной и лучистой улыбкой на свете, которая, казалось, могла в одиночку осветить весь этот сумрачный, дождливый, серый мир.       И в груди у Олли что-то расцвело. Не ёкнуло, а именно распустилось, как редкий ночной цветок — стремительно, нежно и бесповоротно. Это была волна такой острой, такой пронзительной, такой невыносимой нежности, что у него сладко защемило в сердце. Это было уже не восхищение его смелостью на трассе, не тёплая, привычная привязанность к лучшему другу. Это было узнавание. Узнавание чего-то родного, давно потерянного и наконец-то, до слёз, найденного. Желание не просто защитить, а стать той самой тихой гаванью, где его обворожительная душа могла бы наконец-то отдохнуть.       Внутри него что-то сдвинулось с места, родив непреодолимый, иррациональный импульс — тихий, но настойчивый, как зов, который слышишь только ты. Ему до судорог, до дрожи в кончиках пальцев захотелось коснуться. Не по-дружески, не мимоходом. А коснуться так, как касаются чего-то священного и хрупкого. Провести кончиками пальцев по этим мокрым, тёмным, шёлковым кудрям. Ощутить их прохладу на своей коже. Стереть с его щеки одну-единственную каплю дождя, словно это была слеза. Просто чтобы убедиться, что он не спит. Что этот момент, эта невозможная, хрупкая реальность, в которой глаза Кими смотрели на него с таким открытым, доверчивым, почти детским удивлением, — не плод его измученного воображения. «Не надо, — зазвенел в голове трезвый, испуганный голос. — Это Кими. Твой лучший друг. Твой сообщник. Ты всё испортишь. Всё. Навсегда».       Но его рука, казалось, больше ему не принадлежала. Она жила своей собственной жизнью, подчиняясь не голосу разума, а тому самому сладкому, настойчивому шёпоту сердца. Она медленно, мучительно медленно поднялась, и Олли видел, как собственные пальцы слегка дрожат — от холода ли, от страха ли перед тем, что он собирался сделать. — Постой, — выдохнул Олли, и звук его голоса был хриплым, надтреснутым и до ужаса чужим. — У тебя… Он не закончил. Слова застряли в горле, рассыпались в пепел, потому что их было просто недостаточно.       Смех Кими затих, растворившись в гулком стуке дождя, и божественная улыбка медленно, неохотно сошла с губ, уступая место тихому, почти детскому удивлению. Он проследил за взглядом Олли, замер на мгновение, увидев протянутую, дрожащую руку, и застыл. Его тёмные глаза, в которых всего секунду назад плясали озорные, чертовски заразительные искорки, вдруг стали невероятно глубокими, бездонными, как ночное небо над пустыней. Он не отпрянул. Он не сделал ни единого движения. Он просто ждал, затаив дыхание, и в его взгляде не было ничего, кроме чистого, незамутнённого, доверчивого любопытства. И Олли прикоснулся.       Его кончики пальцев, ледяные от дождевой воды, встретились с обжигающим, невероятным теплом кожи Кими у самого виска. Он ожидал чего угодно — удивления, отстранения, лёгкого испуга, — но только не этого: мокрые, иссиня-чёрные кудри под пальцами оказались до невозможности мягкими, словно тончайший шёлк, почти невесомыми, божественно нежными. Олли осторожно, с благоговением, которое чувствуешь лишь в храме, боясь спугнуть это хрупкое, почти нереальное мгновение, провёл пальцами по влажным, упругим прядям. Он ощущал их податливую, прохладную нежность, а под ними — тёплый, живой, оглушительно громкий пульс у виска Кими, который бился в унисон с его собственным обезумевшим сердцем.       И мир исчез. Он не просто съёжился до размеров этой комнаты, он именно растворился, рассыпался в невесомую, мерцающую пыль, оставив после себя лишь их двоих в этом крошечном, залитом изумрудным светом пространстве. Перестал существовать оглушительный шум дождя, испарились вчерашние тревоги и завтрашние гонки. Осталось только это прикосновение. Этот крошечный, трепещущий островок тепла посреди бушующего, холодного мира. Олли всем своим существом чувствовал, как под пальцами замер Кими, как тот перестал дышать, полностью, без остатка отдавшись этому мгновению, этому касанию. Олли медленно, нехотя оторвал взгляд от его волос и встретился с ним глазами. И утонул.       В этих бесконечно глубоких, тёмных озёрах не было ни тени насмешки, ни капли отвращения или непонимания. Только глубочайшее, всепоглощающее изумление. И вопрос. Тот самый безмолвный, отчаянный вопрос, который с оглушительным, мучительным стуком отдавался в его собственной душе: «Ты… тоже это чувствуешь?»       Страх, острый и холодный, как осколок льда, попытался вползти в его сердце, сжать ледяными тисками. Страх, что он стоит на самом краю пропасти, и один неверный шаг, одно неверное слово — и всё самое дорогое, самое ценное, что у него было, будет разрушено. Что их лёгкость, их бесконечные шутки, их нерушимая, священная дружба рассыплется в звёздную пыль, которую уже никогда, никогда не собрать. Но желание… о, боги, это желание оказалось сильнее. Горячая, обжигающая волна, поднявшаяся из самых недр его души, желание не просто узнать, а получить подтверждение. Убедиться, что это чудо, которое он чувствовал, которое заставляло его кровь петь, было настоящим. Оно было сильнее страха, сильнее голоса разума, сильнее всего на свете. И его тело, больше не повинуясь ему, а подчиняясь лишь этому всесильному, сладкому желанию, начало двигаться само.       Медленно. Невыносимо, мучительно медленно он наклонился вперёд. Каждый сантиметр этого движения был и пыткой, и божественным блаженством. Он видел, как расширились зрачки Кими, превратив глаза в два тёмных, затягивающих омута. Видел, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Видел лёгкую, едва заметную дрожь, пробежавшую по мокрым, слипшимся ресницам. Олли давал ему время. Вечность. Время, чтобы оттолкнуть, чтобы остановить, чтобы сказать «нет», чтобы разрушить это наваждение спасительным смехом. Однако Кими не двинулся. Не отстранился. Он просто смотрел в глаза Олли, заворожённый, пойманный в ту же самую ловушку чувств. Его губы, влажные от дождя и чуть приоткрытые от сбившегося, удивленного дыхания, были так близко. Так до невозможности близко. И тогда Олли сдался. Перестал бороться. Перестал думать. Он просто закрыл последнюю, самую страшную и самую желанную дистанцию в своей жизни.       Это был даже не поцелуй. Призрак. Касание. Прикосновение прохладных от дождя губ Олли к такой же прохладной, влажной, до невозможности нежной коже губ Кими. Он не давил, не требовал, не смел — он просто присутствовал. На одно бесконечное, замершее мгновение не было ничего, кроме этого стыка двух миров, этой оглушительной, сокрушительной хрупкости момента, от которой, казалось, могло остановиться сердце.       Он замер на долю секунды, которая растянулась в вечность. Сердце, оглушительно колотясь где-то в висках и в горле, было готово вырваться наружу и улететь в грохот дождя за стеной. Он уже был готов отпрянуть, рассыпаться в пепел от стыда, забормотать извинения, превратить всё в неуклюжую, дурацкую, непростительную шутку, которую потом можно будет списать на помутнение рассудка от переохлаждения… Но тут он услышал. Нет, не ушами — кожей. Всем своим существом. Тихий, сдавленный, почти беззвучный вздох, который вырвался у Кими и тут же утонул в их общем, замершем дыхании. И это был ответ. Самый честный. Самый оглушительный ответ во всей вселенной. Божественные губы Кими под его губами неуловимо дрогнули и смягчились, подаваясь навстречу с какой-то отчаянной, беззащитной нежностью. Это не было движением вперёд — это было принятием. Тихим, безоговорочным, спасительным «да».       И только тогда Олли позволил себе чуть больше, чуть смелее. Он слегка качнул головой, и его губы медленно скользнули по губам Кими, теперь уже не просто касаясь, а чувствуя, запоминая. Он попробовал на вкус дождевую воду — пресную, чистую, холодную. А под ней — едва уловимый, тёплый, сводящий с ума солоноватый привкус кожи. Его кожи. Это было так просто и так до невозможности прекрасно, что голова пошла кругом.       Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали, словно только что пробежали не один, а десять кругов по самой сложной трассе в мире. В воздухе висела густая, звенящая, наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь гипнотическим стуком дождя. Олли не смел поднять глаза, уставившись на мокрый бетонный пол между их ногами. Его щёки пылали таким неистовым огнём, что, казалось, могли высушить всю влагу в этом промозглом помещении. Он ждал. Ждал слова, смеха, толчка — чего угодно, что разрушит это наваждение и вернёт всё на круги своя. Тишину нарушил шёпот, такой тихий, такой интимный, что Олли почти показалось, будто он его выдумал. — Олли…       Он рискнул поднять отяжелевшие веки. Кими смотрел на него в упор. На обворожительном лице была растерянность, изумление и что-то ещё… что-то невероятно тёплое, нежное и беззащитное. А потом, очень медленно, на припухших, до невозможности прекрасных от поцелуя губах расцвела слабая, дрожащая улыбка.       Он протянул руку, и пальцы, всё ещё холодные и влажные, коснулись пылающей щеки Олли. Прикосновение было таким реальным, таким заземляющим, таким спасительным, что по телу Олли прокатилась волна оглушительного, почти болезненного облегчения. Он зажмурился, бессознательно прижимаясь щекой к его ладони, как к единственному источнику тепла и безопасности во всём мире. И тогда Кими, словно прочитав его душу, сам сделал шаг вперёд. Уже не вопрос, а ответ. Его руки осторожно, почти благоговейно поднялись и легли на плечи Олли.       Олли медленно приблизился и просто прикоснулся губами к уголку рта. Легко, едва ощутимо. Затем провёл губами по верхней губе, словно очерчивая её совершенный контур. Это было сладко и мучительно медленно, настоящее гедонистическое таинство.       Кими вздохнул, и его губы сами приоткрылись в беззвучном, трепетном приглашении. Олли снова прикоснулся к ним, но теперь уже глубже, позволяя себе задержаться, всё так же без всякой спешки. Их языки едва коснулись друг друга — робкое, шелковистое прикосновение, за которым последовало ещё одно, чуть смелее, словно два слепых котёнка, нашедших друг друга в темноте.       Им было не совсем удобно стоять посреди комнаты. Поэтому Олли, не разрывая последнего, хрупкого касания их губ, мягко подтолкнул Кими к ближайшей стене. Он не прижал его — нет, боже упаси, — а просто помог ему найти опору, сам поставив ладонь на холодный бетон рядом с его головой, создав маленькое, безопасное, священное пространство только для них двоих.       Теперь он мог видеть Кими полностью. Олли отстранился, чтобы перевести дух, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел в тёмные, распахнутые глаза Кими, видел в них отражение собственного изумления и тихой, трепетной радости. Пальцы Олли, всё ещё дрожа, прикоснулись к его виску, провели по мокрым, вьющимся прядям, осторожно отодвинули их со лба. Это прикосновение было таким же нежным, как и сам поцелуй. Кими прикрыл глаза, прижимаясь щекой к его ладони, и Олли почувствовал, как тот плавится воском от этого простого жеста. — Олли… — имя снова прозвучало как шёпот, полный благоговения и неверия в происходящее чудо.       В ответ Олли снова наклонился и поймал его губы своими. На этот раз поцелуй был чуть увереннее, но всё таким же сладким и исследующим. Он мягко втянул нижнюю губу, не кусая, а просто задерживая между своими, чувствуя, как она становится мягче и полнее под лаской. Затем повторил то же с верхней. Это было похоже на игру. На отчаянную попытку запомнить каждую деталь, каждую чёрточку, каждый оттенок этого невероятного вкуса.       Он снова оторвался, чтобы просто посмотреть на него. На его распухшие, влажные от поцелуев губы, на нежный румянец на щеках. Он улыбнулся, и Кими, не открывая глаз, улыбнулся в ответ, словно чувствуя взгляд кожей. — Ещё, — прошептал Кими, и это было не требованием, а самой сладкой на свете мольбой.       Олли с радостью подчинился. Он снова прильнул к нему, и на этот раз их поцелуй стал глубже, но не страстнее, а… нужнее. Их губы встретились снова, и в этом новом, более глубоком поцелуе Олли почувствовал вкус дождя — пьянящую смесь озона с дождевой водой и чего-то неуловимо-тёплого, что принадлежало только Кими. Они не спешили, они словно пили друг друга, маленькими, драгоценными глотками, наслаждаясь каждым бесконечным моментом. Рука Олли снова нашла его волосы, и он медленно, нежно перебирал кудряшки, запоминая их шелковистую упругость.       Они целовались так — с долгими, тягучими перерывами, чтобы перевести дух, соприкоснуться лбами и без слов улыбнуться друг другу. Когда они наконец остановились, просто стоя в объятиях друг друга, Олли не мог понять, голова у него кружится от нехватки кислорода или от этого божественного вкуса дождя, что всё ещё витал на губах, смешавшись с дыханием Кими, ставшим теперь и его собственным. Они услышали, что дождь за стенами почти стих. Мир за дверью возвращался в привычное русло, но они-то оба знали, что для них всё изменилось. Бесповоротно. Навсегда. Они нашли нечто бесконечно хрупкое и прекрасное, и обращались с этим с той самой трепетной нежностью, которой оно заслуживало.       Именно Олли, всегда более практичный, почувствовал, что должен нарушить эту новую, сладкую, оглушающую реальность. Ему нужно было вернуть хоть крупицу их старой, безопасной динамики, чтобы перекинуть хрупкий мостик между «было» и этим новым, ошеломительным «стало».       Он медленно, почти нехотя открыл глаза, и в их глубине, помимо этой новой, бездонной, до головокружения нежной вселенной, снова зажглись озорные, до боли знакомые, родные искорки. Олли почувствовал, как его собственные губы, всё ещё хранящие фантомный вкус дождя и чуда, растягиваются в лукавой, чуть дрожащей ухмылке, и посмотрел прямо в тёмные, сияющие невозможным счастьем глаза напротив. — Знаешь, Антонелли, — его голос прозвучал почти как обычно, лишь с лёгкой, едва уловимой, интимной хрипотцой, — поцелуй был… неплох. Ниче так. Но бегаешь ты всё равно медленнее меня. Факт.       Кими моргнул, ошарашенно глядя на него. На лице промелькнуло такое чистое, такое детское недоумение, но лишь на одну бесконечно долгую секунду. А потом он понял. Олли увидел, как он понял — увидел этот знакомый, дерзкий вызов в глазах, эту их старую, добрую игру. И его собственная улыбка из робкой и смущённой медленно, но верно превратилась в ту самую, широкую и до чертиков азартную, которую Олли знал и любил больше всего на свете. Он убрал руку от его щеки, и в сыром, наэлектризованном воздухе снова повисло знакомое, сладкое, головокружительное предвкушение их вечного соперничества. — Спорим, я добегу до боксов первым? — подмигнул Олли, уже делая шаг назад, к предательски скрипящей двери. — Проигравший несёт завтра утром два стаканчика кофе. С сиропом. И самый большой круассан. Не дожидаясь ответа, он резко развернулся, с силой распахнул тяжёлую дверь и выскочил наружу, под чистые, уже редеющие, благословенные струи освежающего дождя. — Эй! Это нечестно, ты стартовал раньше! — донёсся ему в спину возмущённый, но до невозможности счастливый смех Кими.       Олли, уже несясь по мокрому, блестящему как чёрное зеркало асфальту и чувствуя, как холодные капли смешиваются с жаром, всё ещё пылающим на его щеках, обернулся и крикнул через плечо: — Учись, новичок! В Формуле-1 важна не только скорость, но и тактика!       Он увидел, как Кими, громко смеясь и спотыкаясь о мокрые камни, вылетел из их маленького убежища и бросился в погоню. Его мокрые, совершенные кудряшки подпрыгивали в такт бегу, а на лице сияла улыбка, способная, казалось, растопить даже самую густую арденнскую тучу и заставить солнце светить только для них двоих. — Ах ты, Берман! Я тебя догоню! — крикнул Кими, и в голосе звенел уже не просто азарт, а чистая, ничем не омрачённая радость, смешанная с лёгким, обещающим вызовом. — И тогда ты мне за всё ответишь!       Их весёлые крики, их беззаботный смех и шлепающие по лужам шаги разносились по умытому дождём, сверкающему изумрудной, влажной зеленью лесу. Они бежали наперегонки, подгоняемые не только старым азартом, но и новым, трепетным и до ужаса волнующим чувством, которое только что родилось между ними в тесном, пахнущем петрикором и тайной убежище. Они бежали навстречу своему будущему, каким бы сложным, запутанным и божественно прекрасным оно ни было. И сейчас, под проясняющимся небом, оно виделось им таким же ярким и полным надежд, как радуга, которая уже начала проступать на востоке, робко, но неотвратимо окрашивая небо над легендарной трассой Спа.       Они были всё теми же Олли и Кими. Просто в священную книгу их дружбы только что была вписана новая, совершенно невероятная, первая глава.