Диагноз: Магическая Агенезия

Сентябрь 2023 год. Лондон. Воздух, еще хранящий бархатную, почти осязаемую теплоту ушедшего лета, уже пропитывался острым, пряным, предвещающим перемены дыханием приближающейся осени. Он был густым и многослойным, как дорогой парфюм. Ветер, гулявший по закопченным временем и дымом стенам вокзала Кингс-Кросс, приносил с Темзы сложный букет ароматов: запах влажного асфальта после недавнего дождя, едкую сладость каменноугольного дыма, солоноватую прохладу далекого, невидимого моря. И все это смешивалось с едва уловимыми, но абсолютно магическими нотами — резким запахом озона от случайных, спонтанных магических разрядов, сладковатым ароматом корицы и свежеиспеченного яблочного пирога из соседней пекарни, и чем-то неуловимо древним, пыльным и вечным, что витало всегда и везде, где собирались волшебники, подобно эху забытых заклинаний. Для Розы Уизли этот многогранный коктейль ароматов был ни чем иным, как предвестником начала — целой симфонией предвкушения, от которой слегка кружилась голова, щемило под сердцем и по коже бежали мурашки. Она стояла, отставив в сторону свой новый, ультрасовременный магловский чемодан на колесиках — матово-черный, строгий, с титановой фурнитурой, подарок матери «для серьезных дел и нового этапа жизни» — и наблюдала за вечно кипящей, как котел, суетой платформы 9¾. Но её взгляд, острый и цепкий, был обращен не внутрь этого привычного хаоса, а вовне, сквозь шумную, пеструю толпу провожающих и взволнованных студентов, к невидимой границе, что отделяла уютный, хоть и полный чудес, мир школы от огромного, сложного и пугающего мира взрослых, мира полного неопределенности, ответственности и непростых решений. Пальцы нервно перебирали тяжелую серебряную цепочку на груди, на которой висели крошечные, но значимые для нее талисманы: серебряный череп, символизирующий хрупкость жизни, амулет в виде пера феникса – напоминание о возрождении и надежде, и старый, потертый до блеска шестипенсовик, найденный в кабинете деда Артура, — её личный символ связи с семьей и историей. Мысль о родителях, затерянных где-то позади в этой толчее, вызывала в её душе сложную, противоречивую гамму чувств — теплую, почти утробную благодарность за их любовь и поддержку, и одновременно знакомое раздражение, похожее на постоянный, едва ощутимый зуд от новой, не совсем удобной, но очень модной одежды. Рон, с его вечными, полными замаскированного беспокойства напутствиями, которые он пытался скрыть за неуклюжими шутками. «Смотри, Рози, никаких опытов над однокурсниками без их письменного согласия и разрешения этического комитета!», — говорил он, подмигивая, но его глаза, цвета весеннего неба, в такие моменты становились серьезными, бездонными, и она безошибочно видела в них воспоминания о дяде Фреде. Вспоминал ту самую роковую ночь, что обернулась вечной, оглушительной тишиной и пустым местом за обеденным столом. Гермиона, с её безграничной, сияющей, как отполированный до зеркального блеска кубок, гордостью и бесконечными, логически выверенными до мелочей советами, которые она вручала дочери, как самое мощное оборонительное оружие на поле будущих академических баталий. «Не забывай, Роза, что твой успех, согласно моим исследованиям, на все восемьдесят процентов зависит от правильного стратегического планирования и грамотного нетворкинга. Я составила для тебя подробнейшую таблицу потенциально полезных контактов среди профессуры ИМИН, с указанием их научных интересов, слабостей и расписания приемных часов…». Они отпускали её не просто в Хогвартс, в знакомые с детства стены, пахнущие воском для полов, старыми книгами и влажным дыханием привидений. Они отпускали её в Институт Магических Искусств и Наук — место новое, необжитое, созданное по чертежам будущего, и эта неизвестность пугала их куда больше, чем любое заклинание Темных искусств или рык акромантула. ИМИН был смелым, почти безрассудным экспериментом, детищем её матери и таких же прогрессивных, мыслящих на десятилетия вперед умов, с болезненной ясностью понимавших, что магический мир, едва залатав раны после войны, снова застыл в своем развитии, уткнувшись в пергаментные свитки и закостеневшие традиции. После войны мир не просто залечил раны, а усложнился, обрастая новыми технологиями и каверзными этическими дилеммами: гибридные зелья, созданные на стыке алхимии и органической химии; магический спам, способный проникать в самые защищенные сети и вытягивать информацию прямо из мозга; сложнейшие вопросы о правах магических существ, созданных искусственно в лабораториях… Для решения всех этих проблем нужны были не просто умелые практики, а ученые. Мыслители. Специалисты с гибким умом, способные говорить на языке и квантовой механики, и древних, забытых рун. Всего ИМИН насчитывал шесть факультетов: Финансовая Алхимия и Менеджмент (ФАМ), Волшебное Искусство и Творчество (ВИТ), Законы Волшебного мира и Магловского Права (ЗВиМП), Техномагия и Инновационные Заклинания (ТИЗ), Защита Волшебных Экостистем (ЗВЭ), Магическая Медицина (ММ). Роза, как ни странно, была ученицей третьего курса последнего. Поступление стало для Розы личной битвой, куда более изматывающей и тяжелой, чем любое школьное соревнование или даже сдача СОВ и ЖАБА. Баллы были безупречны, но этого, она знала, было катастрофически мало. Мотивационное письмо… О, это был отдельный акт самопожертвования. Она переписала его десятки раз, каждая версия казалась ей все более фальшивой и неискренней. Сидя в своей комнате в Годриковой Впадине, под оглушительные, полные энергии звуки магловского рока, она пыталась выудить из глубин души и облечь в слова то, что годами копилось внутри — тот странный сплав любопытства, боли и решимости. Она писала не о славе, не о деньгах и не о продолжении семейной традиции борьбы со злом. Она писала о тихой, методичной, кропотливой работе в лаборатории. О том, как в десять лет, роясь в библиотеке отца, она нашла потрепанную книгу по анатомии маглов и была абсолютно заворожена сложностью, хрупкостью и совершенством человеческого тела. Она писала о том, как в тринадцать, тайком от родителей, прочла мемуары старого целителя из Святого Мунго, с ужасом и восхищением описывавшего магические травмы, не поддающиеся стандартным, шаблонным заклинаниям. И она писала о Фреде. Не о его трагической, нелепой смерти, а о его ослепительной, шумной жизни. О его смехе, который, по словам отца, мог лечить душевные раны лучше любого зелья. Она писала, что хочет научиться спасать тех, чей смех, чья жизнь, чья уникальность могут быть прерваны из-за чьей-то ошибки, невежества или несовершенства магии. И когда она, заливаясь слезами, поставила последнюю точку, то с внезапной ясностью поняла, что это не просто эссе для поступления в престижный институт — это было её кредо, сжатая формула ее души. Собеседование проводила лично профессор Минерва МакГонагалл, чье лицо, испещренное глубокими морщинами, напоминало подробную карту былых сражений, каждую складку на которой она помнила и за которую отвечала. — Мисс Уизли, — произнесла она, и её голос, как всегда, был острым, отточенным, как клинок дамасской стали. — Ваши родители… оставили неизгладимый, глубокий след в истории нашей школы. Их имена навсегда вписаны в историю. Не тяжело ли, скажите, нести на своих плечах бремя таких колоссальных ожиданий? Роза, к собственному удивлению, не смутилась и не опустила глаза. Она встретила пронзительный взгляд профессора. — Профессор, я не собираюсь оставлять свой след, пытаясь повторить их путь. Я собираюсь залечивать чужие раны и шрамы, в том числе и те, что остались от их битв. Надеюсь, этого будет достаточно. Старая волшебница, не отрываясь, внимательно посмотрела на нее, и в глубине ее строгих, как у хищной птицы, глаз мелькнуло нечто, похожее на редкое, почти забытое одобрение. — Более чем, мисс Уизли. Более чем. Сделав глубокий, полной грудью вдох, вобрав в себя весь этот лондонско-магический, многогранный воздух, Роза с решительным видом толкнула свой чемодан вперед, к заветной стене между платформами девять и десять. Ожидаемого сопротивления и последующего резкого толчка не последовало. Барьер между мирами словно сам расступился перед ней, как вода перед рукой опытного, уверенного в себе пловца, мягко и беззвучно приняв её в свои прохладные, мерцающие объятия пространства, где пахло углем, маслом, озоном и древними заклинаниями, витавшими в воздухе столетиями, как вечная пыль. Платформа 9¾ встретила ее своим вечным, прекрасным в своем хаосе и неповторимой атмосфере, зрелищем. Орущие, негодующие совы, вырывающиеся из тесных клеток, взволнованные, пронзительные крики первокурсников, потерявших своих жаб, прощальные, крепкие объятия старшекурсников, уже успевших соскучиться друг за другом за долгие летние каникулы. Но сегодня её взгляд, привычно отсканировав знакомую, почти родную картину, сразу же, будто намагниченный, нашел новую, доселе невиданную точку притяжения. Рядом с алым, величественно и мощно дымящим паровозом «Хогвартс-Экспресс», стоял его собрат — иной, молчаливый, загадочный и исполненный холодного достоинства. Он был выкрашен в цвет глубокой, беззвездной ночи, а на его идеально гладком борту, отливавшем тусклым серебром, изящной арабской вязью было выведено: «ИМИН "Сиренити"». Рядом, по левую руку от неё, неизменно стоял Хьюго. Для него это был важный год — последний в Хогвартсе. Он снял свои наушники, оставив их болтаться на шее. — Я пойду найду Алфи, обещал сесть с ним в купе — сказал он Розе. Его голос так сильно возмужал за летние каникулы, перескочив с дисканта на баритон, что теперь слышать его было совершенно непривычно, словно к ней каждый раз обращался незнакомец. Роза медленно обернулась на него. Знакомые черты лица не давали усомниться в том, что это был её брат. Всё такой же долговязый, угловатый и веснушчатый, с торчащими во все стороны рыжими волосами. На нем была новая, ещё пахнущая магазином мантия Гриффиндора, и он изо всех сил пытался казаться невозмутимым и взрослым, но детский восторг читался в сиянии его глаз. — Напишешь мне, — мягко, но с не допускающей возражений интонацией ответила Роза. Она знала о его привычке погружаться в дела с головой. — Мама, ты что выпила оборотное зелье? — фыркнул Хьюго, преувеличенно закатив глаза. Иногда он перебарщивал со своим подростковым максимализмом. — Да, именно, и сейчас я проведу для тебя краткий экскурс по половому воспитанию, а ещё расскажу о вреде алкоголя и волшебной травки, которую вы с Альбусом уже наверняка пробовали, — саркастично ответила она на очередную подростковую колкость младшего брата. — Ну ладно-ладно, я понял. Напишу, — сдался он ухмыляясь. Они ненадолго замолкли, погрузившись в созерцание проходящей мимо них разношерстной толпы студентов ИМИН. Магловская мода царствовала здесь во всем своем бунтарском и подчас элегантном многообразии. Стройная девушка с иссиня-черными волосами, собранными в тугой высокий хвост, в безупречно сидящем деловом костюме-тройке цвета морской волны, о чем-то горячо и аргументированно спорила с высоким парнем в потертой, видавшей виды косухе и рваных джинсах с заплатками, на которых были искусно вышиты сложные, светящиеся неярким светом руны. Другой парень, в ярко-розовой, почти неоновой кофте с огромным воротником и с серебряной серьгой в носу, невозмутимо листал на своем ультратонком планшете голографический, трехмерный конспект. — Не парься, у тебя шмотки лучше, — наконец, сдавшись под грузом молчания, произнес Хьюго, оглядывая её с ног до головы с нескрываемым любопытством. На языке его поколения — это был комплимент. Роза не могла сдержать довольную улыбку. Она и правда потратила сегодня утром почти два с половиной часа, чтобы создать свой, идеальный образ для первого дня. Долгий и нудный, почти ритуальный процесс выпрямления своих упрямых, от природы кудрявых волос магическим утюжком увенчался полным успехом — теперь они лежали гладким, блестящим, как шелк, каскадом, в котором ярко и контрастно выделялись две осветленные платиновые пряди у лица, обрамляющие его. На глазах — идеальные, острые, как лезвие, стрелки, подчеркивающие миндалевидный разрез. В носу — маленькая, почти невесомая серебряная штанга, которую Рон с присущей ему ворчливостью называл «разъяренным бычком». На ней был её любимый, огромный, уютный свитер цвета выдержанного бордо большого размера, надетый поверх простой белой хлопковой рубашки с отложным воротником, из-под которого виднелись концы галстука с замысловатым принтом «пейсли». Свитер был настолько велик, что почти полностью скрывал короткие шерстяные шорты-бермуды, зато на виду оставались её стройные ноги в плотных, как вторая кожа, черных колготках и в массивных, доходящих почти до колен, черных ботфортах на массивном, устойчивом каблуке. На пальцах – множество серебряных колец с темными, почти черными камнями оникса и обсидиана, на запястьях — целая стопка тонких, звенящих при каждом движении браслетов из различных металлов. — Так и было задумано, — сказала она, похлопывая его по плечу с чувством легкого превосходства. — Береги себя там. И передавай привет нашим родственникам, если увидишься с ними. — Обязательно передам. Альбус, наверное, уже забился в самый дальний угол вагона и с головой уткнулся в какую-нибудь мрачную книгу по некромантии, — усмехнулся Хьюго. — Удачи, Роз! Он крепко, по-мальчишечьи небрежно обнял её на прощание и, подхватив свой переполненный чемодан, помчался к алому, дымящему паровозу. Роза с легкой, щемящей грустью посмотрела ему вслед. Её детство, беззаботное и полное школьных шалостей, оставалось там, с этим алым паровозом и братом в традиционной школьной мантии. Собрав всю свою волю в кулак, как это делала её мать перед важными заседаниями в Министерстве, она решительно направилась к «Сиренити». По мере приближения физические ощущения начали меняться, как будто она переходила через невидимый климатический барьер. Воздух становился прохладнее, суше, в нем почти полностью исчезали привычные запахи угля, пота и животных, сменяясь стерильным, чистым озоном и едва слышным, низкочастотным, успокаивающим гудением, исходящим от самого корпуса поезда, будто от работающего мощного компьютера. Магия здесь была не дикой, живой и непредсказуемой, как в Хогвартсе, а прирученной, сфокусированной, отточенной, как луч лазера, направленный на одну цель. Войдя внутрь через раздвижуюся бесшумную дверь, она оказалась в просторном вагоне-лаунже, который больше напоминал интерьер футуристичного делового клуба или библиотеки далекого будущего. Никаких привычных деревянных панелей и выцветших бархатных сидений. Вместо них — низкие, приземистые диваны, обтянутые мягкой, приятной на ощупь тканью цвета темного графита, индивидуальные кресла-коконы, позволяющие полностью изолироваться от окружающего мира с помощью звуконепроницаемого поля, столики из черного матового дерева со встроенными сенсорными панелями и индукционными зарядками для любых устройств. Свет был приглушенным, мягким, исходящим от самих стен и потолка, имитируя рассеянный, льющийся через облака дневной свет. Где-то ненавязчиво играла сложная инструментальная композиция, напоминающая переплетение звуков аналогового синтезатора с заунывным, медитативным пением китов. Студенты, немногим старше её, уже занимали свои места, и Роза с глубочайшим облегчением почувствовала, что ее экстравагантный, выстраданный образ здесь не просто уместен — он был частью общего, негласного кода, языком, на котором говорило все ее новое окружение. Парень в очках в толстой роговой оправе и с ирокезом, выкрашенным во все цвета радуги, внимательно изучал вращающуюся модель сложной молекулы какого-то гибридного зелья. Девушка в винтажном платье в горошек и с париком нежно-голубого цвета, похожим на облако, что-то быстро и вдохновенно писала в кожаном, потрепанном блокноте, и Роза заметила на ее изящной щиколотке изящную татуировку — стилизованный астрономический знак Урана, который светился мягким, фосфоресцирующим голубым светом. Роза, немного робея, нашла свободное кресло у огромного, почти панорамного окна, занимавшего почти всю стену вагона, и поставила свой чемодан рядом, почувствовав, как с ее плеч спадает тяжесть. Первым делом она, как настоящий ребенок своего времени, достала телефон. Последняя модель iPhone, которую Гермиона лично, используя все свои связи, зачаровала на полную совместимость с самыми защищенными магическими сетями. На экране сразу же, как верный друг, загорелся заветный значок «Magi-Net» с полной, устойчивой шкалой сигнала. Связь с миром была. Она сделала серию снимков – свое собственное отражение в темном стекле, искаженное и загадочное, футуристичный интерьер вагона, мелькающие за окном уходящие, проплывающие лондонские пейзажи. Выбрав лучший, самый атмосферный кадр — её лицо в пол-оборота, на фоне удаляющегося старого, дымящего паровоза, — она тщательно отредактировала его, добавив винтажные фильтры, легкую зернистость и эффект виньетирования, и выложила в свою визороленту «МагГрам» с лаконичной, но многозначительной подписью: «Point of no return. #ИМИН #Сиренити». Почти мгновенно, как из рога изобилия, посыпались лайки и комментарии. Лайк от кузена Доминика, который учился на анимага во Франции, восторженный комментарий от лучшей подруги: «Выглядишь просто огненно, Роз!», и практичный вопрос от еще одного кузена, Луиса Уизли: «А это тот самый поезд, где можно беспрепятственно заряжать телефон?». Прокручивая ленту, она заметила пост Торна Дрохфула — он выложил селфи на фоне какого-то дымящегося прибора с подписью «Тестируем новую фишку для «Ночи Отражений». Готовьтесь к взрыву!». Роза машинально лайкнула его, а затем её палец замер на следующем фото. Это был Скорпиус Малфой. Не постановочное селфи, а случайный кадр, сделанный, видимо, кем-то другим. Он стоял, прислонившись к стене, и смеялся, глядя куда-то в сторону, его платиновые волосы падали на лоб. Подписей и тегов на фото не было. Сердце Розы нелепо екнуло. Она поставила лайк, потом, спохватившись, тут же убрала его, почувствовав, как горит лицо. «Боги, я вообще кто? Шарлотта Уильямс?» — с внутренним стыдом прошипела она себе и быстренько свернула ленту. В этот момент пришло сообщение от подруги: «Вижу, ты уже в пути, красотка! Напиши мне вечерком, я как раз сяду в поезд, будет время поболтать». Роза улыбнулась, чувствуя, как напряжение уходит. Пока «Сиренити» бесшумно, почти без малейшей вибрации, трогался с места, плавно набирая скорость, Роза включила музыку в своих миниатюрных беспроводных наушниках. Зазвучали резкие, диссонирующие, но полные невероятной, животрепещущей энергии гитарные риффы и мощный, настойчивый, как пульс большого города, бит одной из ее любимых магловских пост-панк-групп. Закрыв глаза, она откинулась на мягкую, анатомическую спинку кресла, позволив агрессивной, но мелодичной и пронзительной музыке окутать себя со всех сторон, вытесняя последние, затаившиеся в уголках сознания остатки тревоги и сомнений. Это был ее личный ритуал, её проверенный способ создать вокруг себя непроницаемый купол и настроиться на нужную, продуктивную волну. Музыка была для нее такой же магией, возможно, даже более сильной — она могла кардинально менять настроение, заряжать невероятной энергией, заставлять чувствовать себя сильной, неуязвимой и готовой к любым свершениям. Путешествие пролетело настолько незаметно, что показалось ей коротким, ярким сном. «Сиренити» использовал не только традиционную паровую тягу, но и сложные, рассчитанные с математической точностью пространственно-временные коридоры, искусственно созданные и поддерживаемые, которые сокращали путь, делая его почти мгновенным. Вскоре знакомые, всегда заставлявшие ее сердце сжиматься от сладкого восторга и ностальгии, готические очертания шпилей, башен и зубчатых стен Хогвартса проплыли за окном, как видение из прошлого. Но поезд, не замедляя своего бега, проследовал мимо главных, украшенных химерами ворот, величественно и плавно огибая замок по широкой дуге, и направился к его западному крылу, которое она помнила как живописные, поросшие плющом руины, оставшиеся после одной из ожесточенных битв и законсервированные мощными, предупредительными чарами для будущих поколений, как напоминание о цене войны. То, что открылось ее изумленному взгляду, когда поезд сделал плавный, бесшумный поворот, заставило ее сдержанно, почти беззвучно ахнуть, и она сама не заметила, как сдернула наушники, и оглушительная музыка сменилась оглушительной, звенящей тишиной ее собственного, абсолютного изумления. Старое крыло не просто восстановили, вернув ему первоначальный вид. Его переродили, превратили в нечто совершенно новое. Оно взмывало в небо ярусами, ступенями из закаленного, почти невесомого стекла и полированного до зеркального блеска черного базальта, в котором, как далекие звезды в ночи, отражалось хмурое, покрытое свинцовыми тучами шотландское небо. Его линии были стремительными, резкими, угловатыми, динамичными, но при этом оно не спорило, не конфликтовало с готической громадой основного замка, а вело с ним безмолвный, полный глубокого взаимного уважения и понимания, архитектурный диалог. Старое и новое. Традиция и прогресс. Ажурные, почти невесомые мосты-переходы, похожие на застывшие потоки жидкого света или гигантские хрустальные лианы, элегантно и прочно соединяли новое здание со старым, создавая единый, невероятно сложный и гармоничный архитектурный ансамбль. Войдя внутрь через автоматически раздвижующуюся дверь, Роза попала в громадный, простирающийся на несколько этажей атриум, от масштабов, красоты и продуманности которого у нее на несколько долгих секунд перехватило дыхание. Пространство уходило вверх, к огромному, сияющему стеклянному куполу, через который лился мягкий, рассеянный свет, окрашивая все вокруг в теплые, натуральные тона. Стены были не каменными, холодными и безжизненными, а представляли собой живые, дышащие поверхности, покрытые густым ковром изумрудного плюща, нежного мха и незнакомых, экзотических цветущих растений, с которых периодически, с тихим щелчком, скатывались капли живительной влаги, испаряясь, не долетев до пола, и создавая легкую, приятную прохладу. По этим живым, постоянно меняющимся стенам бежали, переливаясь всеми цветами радуги, светящиеся, динамичные строки с актуальным расписанием, последними новостями кампуса, прогнозом погоды и магическими предупреждениями, и даже курсами валют магического мира. В воздухе, как в невесомости, медленно и грациозно плыли, подобно диковинным медузам, сложные голографические указатели, принимая формы стрелок, стилизованных животных или абстрактных геометрических символов в зависимости от того, на кого смотрели и какой уровень доступа был у человека. Пол под ногами был мягким, упругим и приятным, он мягко светился изнутри, меняя цвет в зависимости от направления: глубокий, насыщенный сапфировый вел к лекционным аудиториям и амфитеатрам, изумрудный, цвет свежей травы — к жилым корпусам и зонам отдыха, а таинственный аметистовый — к научным лабораториям. Воздух внутри был невероятно чистым, свежим и бодрящим, с легкими, едва уловимыми, но отчетливыми нотами озона после далекой грозы, ароматом цветущих ночных орхидей и терпким, знакомым запахом старого, добротного пергамента — будто его постоянно фильтровали, ионизировали и ароматизировали самыми изысканными и сложными заклинаниями, создавая идеальную атмосферу для работы и творчества. Процедура регистрации прошла с почти магловской, поразительной эффективностью и скоростью. Никаких длинных свитков, пергаментов и гусиных перьев. Её подвели к высокой, футуристичной стойке, где эльфийка в безупречно скроенном, строгом костюме-двойке цвета воронова крыла с помощью тонкого, светящегося стилуса мгновенно внесла её данные в прозрачный, кристаллический интерфейс, который парил в воздухе. «Роза Уизли. Факультет Магической Медицины», — её голос был мелодичным, чистым, но абсолютно лишенным всяких эмоций, как у диктора. Она вручила Розе тонкий, холодный, почти невесомый браслет из матового, почти черного металла, похожего на вулканический обсидиан. Этот браслет был ей очень хорошо знаком, ведь в прошлом семестре она дважды теряла его и получала новый. Браслет был своего рода пропуском на территорию ИМИН, но также осуществлял функции платежного средства, идентификатора и личного ассистента. Роза с легкой дрожью в пальцах надела браслет на свое запястье. Он был легким, почти неощутимым. Устройство сразу же мягко вибрировало, загораясь изнутри нежным, сиреневым, пульсирующим светом, который ритмично пульсировал в такт её собственному, учащенному от волнения сердцебиению. Её комната в общежитии, куда её проводил светящийся, изумрудный след на полу, была разительным, почти шокирующим контрастом с уютной, немного тесной и всегда шумной, полной жизни башней Гриффиндора. Это была просторная, светлая студия с панорамным окном во всю стену, открывающим захватывающий дух вид на свинцовые, покрытые рябью воды Черного Озера и темные, манящие и пугающие очертания Запретного Леса на горизонте. Две кровати-платформы с умным матрасом, который, как она позже узнала, сам подстраивался под форму тела и фазы сна, гарантируя идеальный отдых; встроенный, невидимый глазу гардероб-невидимка, появляющийся по легкому прикосновению к определенной точке стены; два письменных стола-трансформерами с огромными зачарованными мониторами, способными показывать как объемные голографические изображения, так и обычные двумерные тексты; и дверь в просторную ванную комнату с бесшумным туалетом, раковиной из цельного куска молочного, полупрозрачного кварца и просторной душевой кабиной с функцией «тропический ливень» и ароматерапией. Комнатка Никаких проказливых призраков, пролетающих сквозь стены с леденящими душу стонами, никаких говорящих, критикующих каждый твой шаг портретов, требующих пароль и дающих непрошеные, раздражающие советы. Только глубокая, почти звенящая тишина, нарушаемая легким, успокаивающим гудением скрытой магии, и полное, абсолютное, почти пугающее уединение. Это и была та самая взрослая, самостоятельная жизнь, к которой она так стремилась. Та самая, которая сейчас, в момент заселения, показалась ей слегка пугающей в своей стерильности и отстраненности. Она подошла к огромному окну, прислонилась лбом к прохладному, идеально чистому стеклу, чувствуя его живительную прохладу. Внизу, у самого подножия нового крыла, раскинулся, как произведение искусства, сад ИМИН — не хаотичный, полный загадок, опасностей и непредсказуемости Запретный лес, а спланированный с почти немецкой педантичностью и утонченной японской эстетикой созерцания. Четкие спирали лекарственных трав, геометрические фигуры магических грибных полян, уединенные зоны для медитации под открытым небом с каменными садами, где гладкие камни парили в воздухе, медленно и завораживающе вращаясь. И повсюду — студенты. Они были живым, дышащим, пульсирующим организмом этого нового, прекрасного мира. Роза увидела группу ребят, устроивших пикник прямо на идеально подстриженной, изумрудной траве, они беззаботно смеялись, и один из них, темноволосый парень, пускал в небо маленьких, светящихся нежным светом дракончиков из кончика своей изящной палочки. Девушка, сидевшая в позе лотоса на одной из парящих платформ, была окружена легким, золотистым сиянием — видимо, практиковала сложные медитативные или энергетические техники. Двое парней, стоя у одной из грядок с синеватыми, фосфоресцирующими грибами, о чем-то яростно, но с горящими глазами спорили, рисуя в воздухе сложные, переплетающиеся светящиеся формулы, которые тут же, как мыльные пузыри, распадались на составляющие их элементы. На экране высветилось сообщение от её близкой подруги и соседкой по комнате Имоджен Феннек или просто Имми. Она сообщила, что её поезд из Дублина задерживается и она приедет завтра утром. В ответ роза написала короткое, но тёплое «Жду», разбавив его огромным количеством стикеров с сердечками и гифкой с танцующей кошкой. Роза, наконец, стоя у окна, почувствовала, что её странная, собранная из магловских и магических пазлов, всегда чувствовавшая себя чужой и там и там, душа нашла, если не настоящий дом, то ту самую среду, ту питательную почву, где она могла существовать, расти и развиваться, не ломаясь, не оправдываясь и не скрывая своих странностей. Разобрав вещи, аккуратно развесив одежду в волшебном шкафу, который сам рассортировал все по цвету и стилю, и расставив косметику и стопки книг на полках, она решила, следуя своему любопытству, пройтись по зданию до начала официальной, обязательной вводной лекции. Надев свои массивные, но невероятно удобные, уже проверенные ботфорты, она вышла из комнаты, чувствуя себя первооткрывателем. Её браслет мягко, ненавязчиво пульсировал сапфировым светом, проецируя на перламутровую стену перед ней четкую, яркую стрелку-указатель к главному холлу. Коридоры были бесшумными, пустынными, стены отливали живым перламутром и темным, холодным металлом, а двери в аудитории и лаборатории были скрытыми, почти невидимыми, проявляясь лишь тогда, когда к ним подходил человек с соответствующим уровнем доступа, обозначенным на браслете. Она прошла мимо «Лаборатории квантовой магии и нелокальных взаимодействий», от дверей которой веяло запахом озона и жженого кремния, а затем мимо «Центра магловско-магических исследований и культурного обмена», откуда доносились обрывки разговора на ломаном французском. Возле последней таблички, она, подняв глаза от светящегося пола, увидела его. Того, кого меньше всего ожидала встретить здесь и сейчас. Скорпиус Малфой. Он стоял, слегка склонив голову набок, изучая сложную, многослойную голографическую карту кампуса, парящую в воздухе, и его осанка, прямая, гордая и в то же время удивительно расслабленная, была так же узнаваема, как и цвет его волос. Роза на мгновение застыла на месте, делая вид, что с огромным интересом изучает сменяющееся расписание на стене напротив. Его платиновые, почти белые волосы были заметно длиннее, чем в прошлом году, они мягко, волнами спадали на лоб, образуя так называемые «шторки», и были заметно короче по бокам — та самая стрижка «кефаль», которую она не раз видела на гитаристах в клипах своих любимых магловских инди-групп. Он был одет в широкие, свободные темно-серые штаны из плотной ткани с карманами, простую черную футболку с каким-то абстрактным, схематичным принтом, изображавшим, как ей показалось, молекулярную структуру какого-то сложного алкалоида, и темно-зеленую, практичную зипку на молнии, расстегнутую нараспашку. На ногах – потертые, но чистые, кеды известной магловской марки. Никакого намека на магическую аристократичность, дорогие мантии или ткани. Просто, стильно, современно. Он обернулся, почувствовав на себе её пристальный, изучающий взгляд. Его глаза, холодного цвета северного моря в ясный, но ветреный и неуютный день, встретились с её взглядом. В них не было ни привычной для всех Малфоев холодной, неприкрытой враждебности. Лишь спокойное, открытое, немного заинтересованное и оценивающее любопытство. — Привет, — произнес он просто. Его голос был ровным, глубоким, но в нем не было и тени прежней, раздражающей надменности. Только легкая, непринужденная, почти дружеская улыбка тронула уголки его губ. — Привет, — ответила Роза, и сама удивилась, что в её собственном голосе не дрогнули, не проступили наружу нотки былого, ставшего уже почти рефлекторным, противостояния. Не «Уизли». Не «Малфой». Просто «привет». Как будто они были просто двумя людьми, случайно встретившимися в новом месте. Несколько секунд, показавшихся вечностью, они молча стояли друг напротив друга, внимательно и открыто оценивая новые, нарочито не-магические, выражающие их внутреннее «я» образы. Атмосфера между ними была не наэлектризованной, как это бывало раньше, а скорее заряженной тихим, взаимным, неподдельным удивлением и живым интересом. — Видела расписание на этот семестр? Наконец-то дождались профильных предметов, — Скорпиус широким, небрежным жестом указал на парящее голографическое табло. В его тоне, в его интонации не было ни капли привычного высокомерия или фамильного снобизма, лишь искреннее восхищение, слегка приглушенное его врожденной, аристократической сдержанностью. — Пока что из всех разобрала только «Гематологию». Видимо, расписание составляли с закрытыми глазами под воздействием сильнодействующего усыпляющего зелья. Пары до самого вечера, ещё и практикум по субботам, — улыбнулась Роза, поправляя тяжелую серебряную цепочку с подвесками на своем объемном свитере. Её многочисленные кольца мягко, мелодично звякнули при этом движении. Он рассмеялся. Коротко, тихо, но очень искренне и открыто. Звук его смеха был не резким, а приятным, бархатным. — Похоже на то. Надеюсь, «Патологическая физиология магических существ» будет максимально подробным курсом. Он скользнул взглядом по её массивным, почти до колен, ботфортам, потом снова перевел его на свою голографическую карту, которую он свернул одним легким, отточенным движением пальцев. — Я, кажется, направляюсь в главную библиотеку, или, как её называет Прингл, Информационный Кластер, — последнее словосочетание он нарочно произнёс с интонацией преподавателя. — Хочу до завтра освежить в памяти кое-что по биоалхимии. Увидимся на парах. — До встречи, — кивнула Роза, чувствуя, как на её губах играет непроизвольная улыбка. Он улыбнулся ей в ответ ещё раз, чуть шире, так что в уголках его глаз, цвета холодного моря, наметились лучистые морщинки, развернулся с неожиданной легкостью и пошел по сияющему коридору, его походка была совсем не похожей на чопорную, размеренную поступь его отца. Роза проводила его взглядом, пока его стройная фигура не скрылась за поворотом, растворяясь в потоках света. Да, они определенно, по иронии судьбы, были на одном, самом сложном и требовательном потоке. Они были обречены быть соперниками, их имена всегда будут стоять рядом в списках успеваемости, их будут постоянно сравнивать. Однако, с этой новой, непринужденной и открытой улыбкой Скорпиуса, старое, почти ритуальное противостояние Гриффиндора и Слизерина казалось чем-то далеким, призрачным, почти нереальным, как сон после утреннего пробуждения. Она еще раз посмотрела на свой браслет, на свое собственное отражение в темном, почти черном, как ночь, стекле одной из скрытых дверей — на девушку с осветленными прядями, пирсингом в носу, смелыми, острыми стрелками и решительным, полным надежды, трепета и ожидания чуда взглядом. Завтра, с первым восходом солнца, начинались её первые, настоящие лекции. И пока она стояла там, в самом сердце нового, сияющего мира, легкая, почти неосязаемая, как дуновение ветерка, тень предчувствия скользнула по её душе, едва заметная, как тончайшая паутинка в углу сверкающей, безупречно чистой стены. Предчувствие того, что этот год принесет ей не только знания, но и нечто большее. Нечто такое, к чему она не была готова.