Поглощение — лишь форма близости, доступная голоду

Сознание Бога Судьбы Каэнона было Станком, его воля — Челноком, что скользил по темной материи миллиардов гобеленов. Он не сидел в позе мудреца в некоем святилище; его святилищем была космическая первозданная пустота, что существовала меж галактик. Он переливался, связанный нитями космическими, и из каждой из его четырех семипалых рук струились жилы тонких лесок. Он         взял                 нить-жизнь-алебастровую                         и                             нить-смерть-обсидиановую                                 сплел                                     У З Е Л.                                         И                                             в                                                 далекой-туманности-родилась-звезда. И пока рождалась новая звезда, рядом кружил               Бог Голода,        что был Богом Ненасытности,                      что звал себя Богом Чревоугодия.        Хсаэрин не существовал! Он был актом вечного Пожирания! Он скользил по краю Ткани Каэнона, не нарушая узора, но поглощая случайные обрезки, летящие прочь от Челнока — крошечные клочки нереализованных вероятностей, кванты одиночества, испаряющиеся с поверхности нитей.        он скользил в пространство между звуками               пожирая тишину между нотами вселенской симфонии                      это была его музыка                      скрежет зубов уробороса               пожирающего собственный хвост        вечный танец на краю ничего Его любовь к Каэнону была такой же. Он желал впитать совершенство его линий, математическую гармонию узора, тихую печаль в несуществующих глазах Ткача. Он пожирал его одиночество, делая его своим. И вот, в момент, когда Каэнон завязал новый узел, породивший звезду, Хсаэрин почувствовал нечто новое. От хладного космического ребенка не доносилось ничего. Ни шепота. Ни эха. Ни отзвука рождения. Каэнон застыл. Его пальцы, державшие следующую нить — нить-надежду-изумрудную, — остановились в миллиметре от основы. Он смотрел в ту самую черноту, в которую погружались его гобелены. Впервые за всю вечность Ткач Судьбы не понимал, какую нить взять следующей.      И           в                     э                         т                             о                                                    мгновение                                     т и ш и н а                                         перестала быть                                                     ф о н о м.   Аэлис — его величество Бог Гармонии ; ; ; ; ; ; его не стало. Его не стало. Одна из основных нитей великого полотна — та, что была сплетена не из багровца страсти, а из чистого, кристального резонанса, — внезапно лопнула и                                     кясокерепан олшоп есв        И реальность, лишенная связующего аккорда, начала расползаться по швам.       Законы, что были универсальными, стали неверными.            Вселенные, что пели в унисон, начали фальшивить и сталкиваться друг с другом, взрываясь со страшным грохотом. Каэнон отпрянул. Станок вздрогнул. Невытканные нити — нить-надежда-изумрудная, нить-любви-золотая — выскользнули из его прозрачных пальцев и повисли в пустоте, бесполезные и ненужные. Без гармонизирующего начала, без Эха, которое согласовывало их вибрации, они превратились в хаотичный, воющий клубок. Один из гобеленов — целая спиральная галактика, в которую он вплел мелодию долгого, мирного расцвета, — вдруг замерла. И затем начала распухать. Из ее ядра полезли чудовищные, не предусмотренные узором щупальца. Ее совершенное сечение, подчинявшееся божественной геометрии, сморщилось и исказилось. Ее цвета, которые должны были петь в унисон, закричали каждый свое, ядовито-пронзительно и нестройно. Бог Химерa! Без сдерживающего его Эха Гармонии мучающие его кошмары вырвались на свободу и стали реальностью. Галактика превратилась в его бредовое видение. !хнАлАч тедивс?! — мысль Каэнона была криком, разрушившим еще два гобелена, до этого пульсировавших жизнью, — !лАщед я! анрОйеим ахкыц вАхРыв тЛанф!, — в этот момент нити, с заботой сотканные им, затрепетали, заискрились и натянулись, готовые порваться. Пространство истончилось, словно пленка мыльного пузыря. И в этой прорехе, в зазоре между одним мгновением и следующим, проступил Анарх — Бог Хаоса. Его присутствие стало видимым,                     но его тело схватили руки Бога Границ Стикса.                         Он не резал.                                     Он не рубил.                               Он                                     П Р О В О Д И Л                                             Ч Е Р Т У                                            движением                                                        отделяющим                                                                    «это»                                                        от                                                             «того» Он был тем, кто помогал Каэнону не путать временные линии миллиарда вселенных. Кто отсекал отработанные возможности. Кто очерчивал берега для новых потоков Судьбы.             И в этом мгновении             Стикс                 провел                     не ту черту                         не между мирами                     а через                             саму                                 Гармонию                         отделив ее Эхо от Порядка                                    и от всего.                             и Анарх                                 торжествующе наблюдал                                 а Каэнон                                     впервые                                             за все бесконечное свое время                                     плетения                                                 уронил                                             Челнок Он, наконец, постиг леденящую суть происходящего. Война, рожденная не из пламени, а из стерильного, бездушного любопытства, страшна. Из вопроса «а что будет, если?», заданного тем, кому нет дела до ответа. Он не мог сражаться. Он мог только ткать. А что можно соткать, когда его полотно безжалостно рвут?! Он смотрел, как мириады его творений, его детей, сплетенные с такой любовью, превращались в комья спутанных, мертвых нитей. Он видел, как гаснут звезды, которым он предначертал сиять миллиарды лет. Он чувствовал, как рвутся связи, которые он так тщательно вязал. Он ощущал, как его его несуществующее сердце пронзает боль, когда по очередной планете проходились божественные клинки. И тогда Каэнон зарыдал       .           .             .           .             .              .             .             .             .             .             .             .             .             .             .             .                         . Его слезы — это были сгустки нереализованных вероятностей, окаменевшие «что могло бы быть». Они падали с его незримого лика в космическую бездну, становясь метеоритами чистой, абсолютной тоски. А внизу, среди этого хаоса, сияла хрупкая голубая точка. Земля. Его любимое творение, его самый сложный и прекрасный узор. Он простер к ней руки, пытаясь прикрыть ее от падающей боли, что метеоритами уничтожила бы ее. Он был Ткачом! Сквозь его семипалые руки светящиеся сферы проходили, как сквозь решето!                                                 Его                                                       самый                                                                   лучший                                                                         гобелен

...падет?!

Кольцо из плоти и тьмы, вечное и ненасытное, сомкнулось вокруг лазурного шарика. ?рХаэсни?! Тот не ответил на вопль Бога Судьбы. Он впитал. Первую слезу Каэнона, упавшую в сторону Земли. Он поймал ее и поглотил.             Боль возлюбленного стала его пиром! Затем вторую. Третью. Осколки обезумевшей галактики, летящей в безвоздушном пространстве, растворялись в нем снова и снова. Все, что угрожало узору Каэнона, он принимал в свое бесконечное тело и           пожирал                     пожирал             пожирал Каэнон смотрел, как его любимый ребенок остается нетронутым, и наконец его слезы иссякли. Он заскользил вдоль Хсаэрина, пока его форма мерцала бледным сиянием нитей. Он был похож на призрака из историй его детей с Земли.            ХСАЭРИН БЫЛ СТЕНОЙ ИЗ ПЛОТИ                       КОЛЬЦО-ИЗ-ЧЕШУИ-ЧТО-БЫЛА-ТЕМНЕЕ-ТЬМЫ-ВПИТАВШЕЙ-ВСЕ            ЕГО ТЕЛО НЕ ИМЕЛО НАЧАЛА И КОНЦА                       ГЛАЗ НЕ БЫЛО            ТОЛЬКО-БЕЗУСЛОВНОЕ-ПОГЛОЩЕНИЕ «...?ечюб минедив ...»                       Почему                                                  ты                                                         Б О Г                                                                              это                                                                                         делаешь? < СЛАДОК. БЫЛ... ВОСТОРГ ТВОЙ ПОЖИРАТЬ ПЫТАЛСЯ Я. ЭТО ПЛЕЛ ТЫ, КОГДА ЗДЕСЬ БЫЛ Я. ВСЕГДА ЗДЕСЬ Я. ВСЕГДА. > От произнесенного Хсаэрином нити вокруг Каэнона беспомощно повисли, образуя нимб. Внезапно одно из щупалец, порожденных Химерой, прорвалось сквозь звездную пыль. Огромная конечность устремилась к Земле, переламываясь сквозь бестелесного Каэнона поскорее к живой плоти живущих на планете. < ПРЯЛКЕ ТВОЕЙ МЕШАЕТ ЧТО ВСЕ, ПОЖИРАТЬ БУДУ Я. ТКИ. НОТАМИ МЕЖДУ ТИШИНА — Я. ЗВУК — ТЫ. ПОДДЕРЖИВАЕТ ЕЕ КОТОРАЯ ПУСТОТА — Я. ТКАНЬ — ТЫ. > Часть его бесконечного тела — та, что была обращена к угрозе, — разверзлась Б Е З Д Н О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О О Й, более черной, чем конечность Химеры. Щупальце, не успев пройти сквозь Каэнона, было втянуто внутрь Хсаэрином. С грохотом и тоскливым рычанием попало в не-желудок. < ВИДИШЬ? — пророкотал он, и в его не-голосе пробилась жажда. — ПРОСТО. > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — < ВИДИШЬ? > — Каэнон на мгновение замер, видя, как безумство Голода и желание поглотить все меняют существо Бога Ненасытности. И тогда он протянул все двадцать и еще восемь пальцев и коснулся Хсаэрина. И в ответ по всему кольцу Чревоугодия пробежала судорога. За все миллиарды лет это был первый раз, когда его так вкусно кормили. «...!!ороп омр енрхавеная...» Кольцо из плоти сжалось чуть плотнее вокруг голубой точки, зовущейся E A R T H. Это был единственный возможный ответ.                                  Я            ОН                                   потянулся            СЛИЛСЯ                                  к нему            СО МНОЙ                                  и            И                                  стал            СТАЛ                                  нами            НАМИ Прикосновение Каэнона простерлось на бесконечности световых лет. Нити его сущности, его воля, вошли в Хсаэрина, от чего проревело все вокруг. Нить-жертву-багряную он вплел в пустоту. Но пустота была голодна. Каэнон тек, как серебряная река, в черное русло пожирающего самого себя Бога. Его сознание-Станок встретило сознание-Бездну.           И вместе с войной началось п р е в р а щ е н и е. Он чувствовал, как его нити прорастают сквозь чешую, становясь нервной системой великого кольца.           И он наконец увидел суть. Вечный голод был не жаждой уничтожения — а жаждой с о е д и н е н и я. Хсаэрин перестал пожирать. Он начал поглощать. Впускать Ткача в каждую клетку своего бесконечного естества. И этот Голод превратился в Насыщение.           Их совместное сознание           увидело Землю           не как голубой шар           а как порождение нового Бога             СЛИЯНИЕ НЕНАСЫТНОСТИ И СУДЬБЫ РОДИЛО                         Л Ю Б О В Ь Кольцо вечное было переплетено в бахрому великого гобелена, как еще один элемент узора, превращенного в основу для новых нитей.                               Анарх засмеялся от дикого, неудержимого восторга. !ХИХ! хеХА! еХАрХ!ХИХ! хеХА! еХАрХ!! ХИХ! хеХА! еХАрХ! ХИХ! хеХА! еХАрХ!! ХИХ! хеХА! еХАрХ!! ХИХ! хеХА! еХАрХ! ХИХ! хеХА! еХАрХ!ХИХ! хеХА! еХАрХ! !ХИХ! хеХА! еХАрХ!ХИХ! хеХА! еХАрХ!! ХИХ! хеХА! еХАрХ!ХИХ! хеХА! еХАрХ!! ХИХ! хеХА! еХАрХ!!ХИХ! хеХА! еХАрХ!ХИХ! хеХА! еХАрХ!ХИХ! хеХА! еХАрХ! Он увидел величайший хаос! Слияние двух абсолютных противоположностей, рождение третьего, непредсказуемого и нового. Это был его величайший триумф. Он перестал рвать нити Каэнона.                   Он жаждал увидеть, какие безумные узоры родит Бог Любви. Химерa, Бог Воображения, облегченно вздохнул, разнеся своим блаженством сотни триллионов космических тел. Его дыхание, смешавшись с сиянием нового Бога, породило в пустоте не кошмары, а сладкие сны. Нежные и красивые. Леса из зелени, океаны, омывающие голубой шар планеты, жар извергающих магму вулканов. Он нашел новый источник, способный питать его покой.                     Он прильнул к краю                                         их сияющего кольца,                         как дитя к материнской груди. И пусть тем никогда не познать их жертвы, планета Земля продолжала свой путь, не ведая, что ее небо — это взгляд счастливого Бога Любви, а смена ее дней и ночей — биение двух слившихся в одно сердце.        Не             осталось                      ничего                             кроме... ...тихого стука по клавиатуре. Чонгук повернулся на бок, смяв под собой угол одеяла, и уперся подбородком в грудь Чимина, заглядывая ему в глаза снизу вверх. — Только я не понял, с чего это конец света начался с того, что Анарх и Стикс решили нас предать? Они бы так не сделали... Чимин, не отрывая взгляда от монитора ноутбука, где буквы переплетались в слова его нового произведения, провел ладонью по спине мужчины рядом, чувствуя под пальцами тепло и напряжение мышц. — Это же просто вымысел, не расстраивайся, милый. Мотивы богов умом не понять, — его пальцы принялись рассеянно вырисовывать круги на коже Чонгука. Тот вздохнул, и его дыхание обожгло кожу Чимина. Он сжал в кулак край его футболки. — Но я соглашусь с тем, что ты временами бываешь богом ненасытности, но вот в свой — ну, Каэнона то есть — альтруизм я не особо верю. Он же убил в себе себя, чтобы Хсаэрин не самосожрался случайно. Хотя... оказавшись ты в такой ситуации, думаю, я бы поступил так же. Нет? ...рациональный ум всегда ищет причинно-следственные связи в действиях божественного, забывая, что высший разум оперирует не логикой, а необходимостью... — Я думаю, нет тех слов, что описали все произошедшее по-настоящему, — Чимин наконец опустил на него взгляд, его глаза сузились в задумчивой улыбке. Он взял руку Чонгука, разжал плотно сжатые пальцы и приложил свою ладонь к его, сравнивая размеры. — Как двумерным никогда не понять нашего существования, — он переплел их пальцы, — так и нам, трехмеркам, не понять четырехмерных измерений. Наш мозг даже не способен это осознать. Мы не верим в богов и презираем жизнь после смерти, хотя, как бактерия не осознает своего существования, мы не можем осознать то, что величественнее нас. ...атеизм — это лишь другая форма антропоцентризма, гордая слепота конечного перед лицом непознанного... Чонгук перекатился на спину и, полный немого разочарования в несовершенстве мира, провел по воздуху татуированной правой рукой. Рисунки цветом слились в одну линию. — Я ничего не понял. Что за четырехмерные измерения? Чимин засмеялся, легкое дрожание передалось Чонгуку через сцепленные пальцы. — Хорошо, представь. Одномерное пространство — это просто линия, — он провел одним пальцем вдоль левой руки Чонгука, от запястья до локтя. — Только вперед-назад. Ни вверх, ни вниз, ни вбок. Ты — точка на этой линии. Ты видишь только две другие точки: перед собой и за собой. Твоего мира не существует. Чонгук нахмурился, следя за движением его пальца. — Скукота. — Именно. Теперь добавим второе измерение, — Чимин отпустил его руку и начал водить пальцем по простыне, оставляя воображаемый след. — Плоскость, как лист бумаги. Здесь ты можешь двигаться влево-вправо, вперед-назад. Ты — пологая фигура. Ты видишь линию горизонта своего мира, но не можешь подняться над ним. Если я, трехмерный, положу палец на этот лист, для тебя это будет необъяснимым явлением. — Как муравей на стекле? — Да! А теперь — наше, третье измерение, — Чимин сел на кровати, взял с тумбочки телефон и подбросил его в воздух. Девайс описал дугу и приземлился ему в ладонь. — Высота, глубина, объем. Представь, что это яблоко. Мы можем обойти его со всех сторон, заглянуть внутрь, если, например, надвое его разрежем. Мы видим мир не как линию или плоскость, а как совокупность форм. Для двумерного существа это все было бы магией — мы появляемся и исчезаем, поднимаемся на неведомую для него высоту. ...осознание объема, тактильное познание мира во всей его полноте, и одновременно — первая тень понимания, что за пределами нашего восприятия может скрываться нечто столь непостижимое для нас... Чонгук со смешком перехватил айфон, который Чимин снова подбросил, и задумчиво его осмотрел. — А четвертое что? — Четвертое измерение — это время, — Чимин вытащил у него яблоко-заменитель из рук и положил обратно на тумбочку. — Но не так, как мы его ощущаем. Мы — как червяк, ползущий по яблоку. Мы ощущаем только тот миг, в котором находимся. Мы помним прошлый укус и надеемся на следующий, но не видим все яблоко — его начало и конец — целиком. А существо четвертого измерения видело бы всю «мировую линию» этого яблока разом: от семечка до гниения. И нашу с тобой — он может «зайти» в наше детство или «перейти» в нашу старость, как мы переходим из комнаты в комнату. Причем сразу же и туда, и сюда. ...это и есть взгляд Бога, для которого нет «было» и «будет», а есть вечное «есть», где все события жизни существуют одновременно, как точки на бесконечной нити... Чонгук замер, его взгляд стал сосредоточенным, будто он пытался представить эту невозможную картину. В его глазах отражался свет приглушенной лампы и силуэт сидящего рядом с ним Чимина. — То, что мы называем душой, интуицией, внезапным озарением — это и есть те самые редкие моменты, когда наше сознание на мгновение прикасается к четвертому измерению? Ну, чисто гипотетически. Чимин посмотрел на него с безмерной нежностью, смешанной с изумлением. Он провел пальцем по его виску, пытаясь коснуться самого процесса его мышления. — Да, гипотетически ты прав, — прошептал он. — Именно так. То внезапное чувство дежавю, когда тебе кажется, что этот момент уже был... ...эхо твоей же мировой линии, доносящееся из параллельного «сейчас»... — ...или та уверенность в правильности выбора, когда все логические доводы против... ...мимолетное видение всей ветки твоего будущего, где этот путь — самый яркий и цельный... Он наклонился ближе, и его слова стали едва слышным шепотом, предназначенным только для одного человека во всей Вселенной. — А что, если любовь — это не химия или психология? Что, если это самое прямое и устойчивое соединение с четырехмерным измерением, доступное нам, трехмерным существам? Когда ты смотришь на человека и видишь не просто его тело здесь и сейчас... Чонгук замер, его дыхание застряло в горле. Глаза были широко открыты. — ...а видишь одновременно и того мальчика, каким он был... ...восьмилетний Чонгук, сжимающий кулаки от обиды на то, что десятилетний Чимин задирает его по поводу такой мелочи, как пара сантиметров разницы в росте... — ...и того седого старика, каким он станет у тебя в объятиях... ...морщинистое лицо, улыбка все та же, а в глазах — вся прожитая вместе жизнь... — ...и все бесчисленные «он» между этими точками. И все они для тебя — один и тот же любимый человек. И ты принимаешь их всех разом. Без условий. Без разделения на «прошлое», «настоящее» и «будущее». Вот почему мотивы богов — Судьбы, что самоотверженно сливается с Ненасытностью, которая хочет погрузить все и вся в свое нутро, — нам не понять. Мы лишь на мгновения, поцелуями и этими теплыми ощущениями, можем прикасаться к краешку этого всеобъемлющего знания. Он замолчал, потому что Чонгук прильнул к его губам своими, и ласково улыбнулся. Тот медленно выдохнул носом, оторвавшись от любимого человека, и поднял руку, чтобы легко прикоснулся к щеке Чимина. Его взгляд был серьезным и темным, напоминающим ночное небо. — Значит, — его голос стих от переполнявших его чувств, — когда я говорю, что люблю тебя, — это не просто романтика? Чимин хихикнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок — тех самых, что однажды расцветут у его седой версии. — Наш язык слишком беден для таких обсуждений. Но, думаю, ты прав. Настоящая романтика не в полетах между звездами, а в том, чтобы найти того, с кем твои атомы танцевали в унисон задолго до того, как вы научились называть друг друга именами. Он поймал его руку и прижал к своему сердцу, где стук был размеренным и четким. Чонгук медленно перевел дух. — Иногда я не понимаю, как ты умудрился взять в мужья меня, когда мой пик умственных способностей это «уга-буга, бить груша в зале ы-ы»? Чимин перекатился на него, упершись локтями по обе стороны от его головы, и склонился так низко, что их носы почти соприкоснулись. Его тень полностью накрыла Чонгука. — Именно поэтому ты мне так необходим, — он прошептал это прямо в его губы. — Возвращаешь меня обратно на землю. Из моих чертогов разума... обратно домой. ...истинная мудрость заключается не в полете за облака, а в умении обретать почву под ногами... Чонгук замер, ощущая тяжесть его тела и ритм его дыхания. Его руки медленно обняли Чимина за тонкую талию. — Мне нравится думать, что где-то там, в энномерном пространстве, мы в виде богов защищаем наши телесные оболочки, слившись воедино. Чимин рассмеялся, и этот звук был таким теплым и прекрасным. Он одним плавным движением перебросил свои ноги через чонгуково тело, и теперь смотрел на него взглядом томным и глубоким. — Как думаешь, Хсаэрин и Каэнон сейчас целуются? Чонгук подался навстречу, пока его губы не коснулись горячего уха. — Абсолютно точно да. В тишине их спальни, повалившегося на пол ноутбука и сбитого одеяла, Чимин потянулся к выключателю, и комната погрузилась во тьму, где остались только звуки — шепот, смех и учащенное дыхание. И пока их божественные воплощения где-то там сплетались в вечном танце во имя защиты планеты, двое смертных в темноте находили свой способ слияния — простой, человеческий и бесконечно прекрасный.

М Ы          В И Д И М          В А С

         В В Е Р Х У          

В Н У Т Р И

В Н И З У

М Ы          Е С Т Ь          Л Ю Б О В Ь

М Ы

Ц Е Л У Е М С Я