Будильник на четыре утра

Минхо осторожно толкнул дверь, и она плавно поддалась, даже не пытаясь предупредить о его возвращении. Ночной воздух в коридоре был влажным, через распахнувшееся от сквозняка окно потянуло уличной сыростью после дождя. Минхо старался передвигаться тихо, почти скользя по полу, чтобы не разбудить Хана, который оправданно не стал дожидаться соседа и лег спать. Ему, в конце концов, отдали квартиру в полное распоряжение до шести утра. Именно не раньше этого часа Минхо обещал вернуться. День рождения. Он прошел мимо, как сон, не оставив ни свечей, ни смеха, ни настоящего праздника. В очередной раз все пришлось отложить на потом из-за загруженного расписания и попыток агентства защитить своего артиста от пристального внимания, которое непременно рассеется через несколько дней. А там уже и долгожданный выходной. Вечеринка, на которую Минхо упрямо собрался после обязательной тренировки, казалась обещанием спасения от скуки, но уже через час он понял: эти чужие улыбки и звонкие тосты не заменят ничего настоящего. Он не сомневался, что большинство из собравшихся гостей даже не знало, сколько лет ему исполнилось. Некоторые из них успели прочитать о Дне его рождения в Твиттере, кому-то о нем быстро шепнули, а остальные быстро сориентировались. Лучше бы об этом никто вспомнил в принципе, потому что у Минхо не было цели превратить алкогольное сборище в ночь имени себя: ему просто хотелось опрокинуть несколько шотов и узнать, что вообще происходит вокруг, потому что кроме дел собственной группы новости до него начали доходить с опозданием. Он бросил одежду в корзину с небрежной силой, капли алкоголя по-прежнему стучали в висках, как барабаны в закрытом на частное обслуживание клубе. Душ окатил его горячим потоком, и Минхо почувствовал, как напряжение растворяется вместе с водой. Полотенце вокруг бедер оказалось единственным защитником от холода, проползшего через щель под дверью. По пути в ванную Минхо закрыл окно, но лучше от этого почему-то не стало. Тут же захотелось ворваться в комнату Джисона, чтобы вытряхнуть его из теплой постели и напомнить, что зима не за горами, но пришлось напомнить себе: кое-кто пообещал ему, что вернется только утром. Собственная комната встретила Минхо непроглядной темнотой. Он прошел вглубь практически наощупь и щелкнул выключателем. Резко вспыхнувший свет настольной лампы все равно неприятно ударил по глазам, которые пощипывало от выпитого спиртного. Потянувшись, Минхо замер. А затем улыбнулся —привычно, почти инстинктивно. На его кровати спал Енбок. И не просто спал, а лежал прямо посередине и прижимал вторую подушку к груди. А затем улыбка застыла. Минхо почувствовал, как горло сжимается, как сердце стучит громче, чем должно, и как воздух вдруг становится плотнее, тяжелее. Феликса здесь не должно было быть. Это тепло, сначала затопившее грудь, отзывалось на слишком знакомые в прошлом образы и на секунду заставило поверить, что время повернулось назад. Забытое чувство промелькнуло подобно вспышке, и этого хватило, чтобы кровь, разогретая алкоголем, забурлила. Минхо подошел ближе и сел на край кровати. Он уже не помнил, когда видел младшего спящим. Обычно тот дремал в перерывах между съемками и тренировками, работая на износ и заглатывая мелатонин, когда становилось совсем невыносимо. Сейчас же Енбок мирно посапывал в чужую подушку и даже не почувствовал, как одеяло соскользнуло с его талии. Видимо, концерт, на который пригласили его и Хана, плавно перетек в празднование Дня рождения Минхо, который уловил нотки чего-то алкогольного, что принадлежало не ему. Он усмехнулся, когда Феликс поежился во сне и попытался нащупать одеяло, а затем позволил себе опустить взгляд ниже. Длинная футболка собралась на бедрах, обнажив усыпанные редкими веснушками бедра, переходящие в стройные, но тренированные ноги. Минхо не удержался и провел кончиками пальцев по краю белья от неизменного Calvin Klein, заставив младшего вновь вздрогнуть и встревоженно заерзать. С приоткрывшихся губ слетел тихий вздох, а затем длинные ресницы затрепетали. Минхо не удержался от улыбки, наверняка больше похожей на зловещую, когда Енбок вперился в него мутным взглядом. Младшему потребовалось несколько бесконечно долгих секунд, чтобы осознать происходящее. Он сконфуженно охнул и отполз к изголовью кровати, зачем-то попытавшись натянуть футболку до колен. Его длинные волосы упали на заспанное лицо, и Минхо не отказал себе в удовольствии смахнуть их и заправить за уши. — БокБок-а, ты не дошел каких-то пятьсот метров до своей постели, — ласково заметил он, успев насладиться тем, как тот задержал дыхание после прикосновения. — Прости, хен, — младший прохрипел и тут же прочистил горло, чтобы продолжить не таким пугающим голосом, — у нас прорвало трубу, и Джисон предложил остаться у вас. Он сказал, ты до утра не вернешься. Я сейчас же уйду. Феликс спустил было ноги с кровати, но Минхо ловко подхватил их под коленями и дернул на себя. Вскрик неожиданности ударился о стены комнаты. — Ну что ты? Если бы я знал, что меня ожидает такой подарок, я бы вернулся раньше. — Не смешно. Отпусти меня. Несколько выпитых шотов все еще плясали на здравом смысле Минхо, и такую же мутную пелену он видел во взгляде Енбока. Стало очень жарко. Окно было закрыто наглухо, но не нужно было даже пытаться гадать, почему так нестерпимо захотелось сбросить влажное после душа полотенце. Минхо подался вперед, сжал пальцы на чужой длинной шее и пригвоздил упакованное в слишком большое количество одежды тело к кровати. С пухлых губ слетел прерывистый вздох, они приоткрылись, но Енбок не успел вставить ни слова. — Не делай вид, что не надеялся на это, — прошептал Минхо, зажимая младшему рот. — Ты мог занять диван или спальню Джисона, но почему-то я нашел тебя здесь. Мы уже давно взрослые мальчики, БокБок-а, и я слишком хорошо знаю, как функционирует эта красивая головка. В больших глазах одна эмоция спешно сменяла другую, ноздри раздувались от гнева и желания возразить, однако пальцы стискивали простынь, и ни один аккуратный ноготь не пытался вспороть запястье Минхо. Когда Енбок возражал, никакая сила не могла уложить его на лопатки и подчинить волю. В этом стройном теле, утопающем в безразмерной футболке, копился сводящий с ума запас сил. Его хватало не только на многочасовые тренировки, но и на то, чтобы когда-то Минхо заканчивал день с уверенностью, что он не сможет сидеть до конца недели. Но и бывали другие дни. Такие, как этот. Когда Енбок был в настроении ластиться, раздвигая красивые ноги и принимая всю невыраженную словами нежность, на которую хен был способен. Только сегодня Минхо был слишком разочарован прошедшим Днем рождения и потревоженными воспоминаниями, с таким трудом убранными под замок. Он продолжал стискивать челюсть Енбока и наслаждаться протестующим мычанием в ладонь. Кадык под тонкой кожей двигался так призывно, что порождал в потерявшимся в хаосе сознании одну непотребную мысль за другой. В глазах младшего все еще сверкало негодование, и Минхо подумал, что было бы неплохо заставить их слезиться. Полотенце с его бедер полетело на пол, в аккуратную стопку одежды младшего, которую тот оставил возле кровати. Тело Феликса ощутимо напряглось, он предпринял попытку подняться, но Минхо беспощадно сжал веснушчатое лицо и вынудил пухлые губы раскрыться, а затем проскользнул в горячий рот двумя пальцами и сам предательски задрожал, когда младший внезапно всосал их глубже. Юркий язык дразнил, выделывая с ними такое, в чем так нуждался член, окончательно окрепнувший от вида Енбока, включившегося в игру. Он насаживался на них самостоятельно, преувеличенно причмокивая и с вызовом смотря Минхо в глаза — его горячие ладони легли на напряженные бедра, гладили и до боли сжимали, вымещая на них собственное возбуждение и желание. Что-то мрачное всколыхнулось в груди Минхо. Под громкое хлюпанье он выдернул пальцы и снова лишил Енбока возможности говорить. Рука так и тянулась к шее, мышцы сводило от желания перекрыть младшему кислород, чтобы заставить его почувствовать то же, что почувствовал он сам больше полутора лет назад. Но ладонь снова замерла на уровне рта, из которого вырывалось тяжелое дыхание. — Издашь хоть звук, выставлю тебя с голой задницей за дверь, — не своим голосом предупредил его Минхо. И дело было вовсе не в Джисоне, которого они могли разбудить. О соседе Минхо думал в последнюю очередь. Он не хотел слышать ни прерывистых тихих стонов, ни выворачивающего наизнанку звука собственного имени вперемешку с проклятиями и мольбами. В глазах Феликса промелькнуло сомнение, но все тут же растворилось, когда до его ушей долетел звук открывшегося ящика прикроватной тумбочки. Не отнимая ладони от чужого лица, Минхо свободной рукой занырнул внутрь и под несколькими слоями одежды нащупал тюбик смазки, постыдно забытой на несколько долгих месяцев. — Давай сам, — с напускной холодностью потребовал он после того, как обильно увлажнил свои пальцы. Брови Енбока взметнулись верх, взгляд вновь стал упрямым, но его грудь уже вздымалась часто, а член, может, еще и не стоял так крепко, как должен, но уже реагировал достаточно заинтересовано, чтобы самолюбие Минхо довольно урчало. — Подними футболку, — добавил он и сел между чужих разведенных ног. Ему пришлось выпустить из цепкой хватки раскрасневшееся лицо, но он тут же был вознагражден открывшимся видом. Белье осталось болтаться на щиколотке Феликса, но Минхо не спешил помогать избавиться от него. Центром его внимание стала округлая задница: под синхронный шумный вдох младший проник внутрь двумя пальцами, только подтверждая уверенность, что он готовился к этой ночи. Или, внезапно ехидно подсказало Минхо собственное подсознание, он просто успел потрахаться на стороне. Челюсти свело от напряжения, зубы скрипнули от злости, но вместо того, чтобы поддаться этому, Минхо облизнул пересохшие губы и накрыл ладонью свой член. Он подстраивался под заданный младшим темп, сверля взглядом подрагивающие веснушчатые бедра, впитывая каждый изгиб ерзающего тела и давясь слюной от желания сжать губами аккуратные соски — наверняка ткань задранной футболки натирала их, раздражала и одновременно стимулировала, потому что вряд ли они стояли так призывно от холода в этой душной комнате. Рот Енбока приоткрылся, показался кончик языка, но Минхо снова опустил глаза, чтобы с садистским удовольствием наблюдать за изнывающей по большему задницей. Собственное возбуждение сводило с ума. Первая серьезная горячая волна прокатилась по телу и осела внизу живота, бедра инстинктивно задвигались в унисон с младшим, который свободной рукой стискивал свое колено и впивался в него ногтями. Все в распластавшемся теле кричало о готовности принять что-то покрупнее пальцев. Минхо еще раз окинул его голодным взглядом, надеясь запомнить даже мельчайшую деталь изменившихся изгибов, и запрокинул голову, чтобы выдохнуть в потолок. Губы обожгло от желания прижаться к раскрытому рту и увлечь Феликса в поцелуй, но он лишь упрямо мотнул головой и прогнал это наваждение. В его воспоминаниях у их поцелуев останется привкус вишневой гигиенической помады и мятного ополаскивателя. — Перевернись, БокБок-а. Умница, — похвалил он, — но смазки маловато. И помни об уговоре. Енбок взглянул на него через плечо новым взглядом. Он привык брать грубо и принимать лишь ласку, поэтому замешательство, плескающееся на дне радужки, казалось лучшим комплиментом из возможных. Минхо снова облизнулся, но уже от сладкого предвкушения, которое подстегивало. Выдавленная холодная смазка потекла по стройным бедрам, и он проталкивал ее внутрь под звуки шумного дыхания. Младший прогнулся в пояснице, забавно поджал пальцы на ногах и затрепетал после хаотичного укуса за ягодицу. — БокБок-а, держи задницу открытой, — голос Минхо стал совсем приторным, в нем хорошо утопало нетерпение. — Можешь закусить футболку, если боишься, что можешь сорваться. Спина младшего приобрела еще более красивый прогиб, на ней проступили мышцы, а рваное дыхание стало тише. Черная ткань натянулась, обнажая больше кожи и открывая лучший вид на узкую талию; колени начали разъезжаться, но Минхо успел удержать его за округлые бедра. Вид на Феликса сзади открывался достойный запечатления, но под рукой не было ни телефона, ни карандаша с бумагой. Опустевший тюбик смазки с тихим грохотом приземлился на пол, а затем дыхание перехватило. Тело Енбока начало заваливаться, и Минхо стиснул пальцы на его боках, возвращая на место. Он вошел сразу, не давая ему шанса на то, чтобы прийти в себя и свыкнуться с нахлынувшими ощущениями. Без презерватива это всегда ощущалось горячее, интимнее, поэтому они отказались от них спустя пару месяцев после отношений. И сейчас это решение казалось самым правильным из когда-либо принятых. Ритмичные быстрые толчки заставляли Енбока скулить в закушенную футболку, пальцы соскальзывали с влажной от смазки задницы, пока все это не потеряло смысл. Минхо брал его грубо, не заботясь об ощущениях младшего. Так, как нравилось ему самому, а не так, как позволяли. Он наматывал длинные волосы на кулак и тянул за них до побелевших костяшек пальцев, сдавливал горло и наслаждался дыханием, перетекающим в хрипы, истязал и выкручивал соски, упиваясь тем, как от каждого действия Феликс благодарно сжимается вокруг него и пытается двигаться вместе с ним, но он так привык к королевскому обращению, которое ему оказывали в нижней позиции, что теперь почти умилительно мечется по постели. Минхо наклонился и укусил его в плечо, сжал зубы и поднялся выше, к уху. Хотелось начать молоть какую-нибудь чепуху. «Тебе нравится чувствовать себя грязным и использованным? Мне нравилось», «Хочу услышать, как ты захлебываешься. Я трахну тебя в рот?», «Все еще хочешь, чтобы я был с тобой нежным?», «Как ты мог бросить меня, сука?» Мышцы дрожали от напряжения, возбуждение текло по венам ядреной смесью нетерпения и порыва выбить из разума младшего все, кроме одного имени: Ли Минхо. Дурацкое желание поцеловать Енбока до этого момента все еще маячило на периферии сознания, но оно растворилось в новых ощущениях узости и жара. Покрывшееся испариной тело затряслось, хрипы, похожие на заглушенный вой, участились. Минхо зарылся во взмокшие светлые волосы и рванул за них на себя, не прекращая быстрых и рваных толчков. Для них обоих все это было в новинку, непривычные ощущения оказались слишком острыми, а может, виной тому проклятый алкоголь. Не только Енбок тонул в головокружительном удовольствии. Минхо сам ощущал, как у него начало закладывать уши: первый признак того, что он уже на грани. Не хватало звуков. Низкого голоса, звучащего как никогда утробно, сливающихся воедино стонов, сбивчивого шепота и умоляющего скулежа. Комнату наполняли лишь рваные вздохи, заглушенные хрипы и влажные шлепки кожа о кожу. Все было так же отстранено, как в их спонтанный первый раз, когда Минхо понял, что хочет быть снизу, но не может смотреть властному младшему в глаза. Он вышел из сдающегося под натиском тела, и быстрым движением перевернул Енбока на спину. Тот загнанно дышал, пока вытирал влажные от слюны губы тыльной стороной ладони. Его взгляд с трудом сфокусировался, а когда он прояснился, головка члена уже была в опасной близости от его лица. — Рот. Минхо процедил одно короткое слово, где-то в глубине души не надеясь на послушание. Однако запыхавшийся Феликс неожиданно превзошел его ожидания. От вида высунутого языка низ живота обдало выкручивающим внутренности удовольствием. Первый за ночь стон вырвался из груди, больше напоминая рык, под неспешные движения рукой. Горячая головка утопала во рту, пальцы заскользили быстрее, когда выталкивающее за край удовольствие начало стремительно разрастаться: перед глазами затанцевали яркие пятна, кровь бешено застучала в висках, заглушая любые признаки здравого смысла, и зубы до боли вонзились в нижнюю губу, заставляя проглотить болезненно рвущееся наружу «Енбок-а». Какое-то время Минхо не чувствовал своего тела. Он, ловя воздух, смотрел, как младший сам подводит себя к краю. Весь раскрасневшийся, не замечающий следы спермы на подбородке и сипло дышащий через рот. Енбока подбросило на кровати, а затем он обмяк. Какая-то мягкая, почти беззащитная усталость раскрасила его веснушчатое лицо. — Можешь сходить в ванную Джисона или подождать, пока я закончу в своей, — Минхо нарушил затянувшееся молчание, когда оба уже начали остывать. Прежде они не ограничились бы одним разом, но сегодня будто никто не решался об этом заговорить. Впрочем, у одного из них в списке дел на ближайшую вечность не входило желание разбередить старые раны. — А потом диван в твоем полном распоряжении. Енбок, использовавший футболку в качестве полотенца, поднял на него взгляд, от которого у Минхо всего на мгновение сжалось сердце. Младший чуть усмехнулся, будто хотел что-то сказать, но промолчал. И, черт возьми, Минхо был ему благодарен, потому что понимал, что любое слово сорвет с него ту хрупкую броню, которую удавалось держать с таким трудом. Он отвернулся первым, потому что если бы не сделал этого, то сдался бы. В последний раз угроза прорыва плотины была прошлой осенью — в Нью-Йорке, на Неделе моды, когда кроме них не было больше никого, а любое случайное касание ощущалось как разряд тока. Минхо не мог позволить, чтобы все рухнуло. Он слишком долго учился просто дышать рядом с Феликсом, шутить и флиртовать на сцене без давящей тоски в груди. — У нас действительно прорвало трубу, — неожиданно повторил младший с нечитаемой интонацией в голосе, — и Джисон просто предложил переночевать здесь. Я даже завел будильник на четыре утра, чтобы успеть уйти до того, как ты вернешься. Я ничего не планировал. Легкий сквозняк коснулся кожи Минхо, и дверь комнаты закрылась за Енбоком с тихим щелчком замка. — Как скажешь. Конечно, Феликс ничего не услышал. Ни короткого смешка, ни язвительного тона. Минхо почувствовал, как негодование вспыхнуло там, где всего-то несколько минут отчаянно билось желание продолжать вдавливать чужое разгоряченное тело в матрас. У Енбока не было никакого права выглядеть или звучать обиженно. В конце концов, это не его бросили, не объяснив причину. «Я думаю, нам лучше расстаться» Что это вообще значило? Минхо и сам хотел знать, хотел воспротивиться внезапному предложению, но, глядя в большие покрасневшие глаза, понял, что не хочет, чтобы Енбок из жалости терпел его ненавистное присутствие. Тогда он отошел в сторону, освобождая проход к двери, хотя внутри все протестовало против этого движения. И все закончилось так же невнятно, как и началось. — Эй, Ликс-а… — тихий шепот Джисона нарушил размышления Минхо. — О, это ты? Развелось же блондинов… — Хан невнятно проворчал, а затем опомнился: — А где Феликс? Ты что, выгнал его? Прикрытый только простыней, Минхо посмотрел на друга, который то ли не замечал его внешнего вида, то ли просто игнорировал увиденное. Хотелось ответить ему так, чтобы он понял, насколько неправильным было своенравное решение распорядиться пустой комнатой, но звук воды лишил любую попытку какого-либо смысла. Минхо устало выдохнул, проводя рукой по лицу, как будто хотел стереть воспоминания о произошедшем вместе с кожей. — Енбок сам решил освободить для меня мою же постель, — ответил он наконец, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. В конце концов, это ведь правда. Возможно, все-таки следовало позволить младшему просто уйти, а не распаковывать неожиданно свалившийся подарок, но кто Минхо такой, чтобы отказываться от того, что само упало в руки? Ничего другого ему все равно не предложили. Он невольно перевел взгляд — на одеяло, на смятые подушки, на вмятину, где еще недавно лежал Феликс. — Слушай, — начал снова Хан осторожно, — может вам… — Не начинай, — перебил Минхо, резко вставая. — Это не твое дело. Выйди, пока не увидел больше, чем следовало. Опустевшая комната вдруг показалась слишком маленькой, а воздух — слишком спертым, будто даже стены знали, как ему хотелось броситься за Енбоком в ванную, чтобы, например, помочь промыть длинные волосы или убедиться, что с ним все в порядке. Но он этого не сделает, несмотря на терзающие его сомнения и воспоминания, которые однажды перестанут быть настолько болезненными. Минхо даже попытался утешить себя мыслью: теперь не только ему известно, каково это — чувствовать себя грязным и использованным. Этот циничный порыв приподнял было настроение, но он практически мгновенно налетел на мягкую стену под названием «Ли Феликс Енбок». На столе, под той самой лампой, Минхо только сейчас заметил уголок простого конверта: «Очень тяжело выбрать подарок человеку, у которого есть все» — и благотворительный сертификат на пятнадцать тысяч долларов кошачьему приюту на имя Ли Минхо.