Луна и Тыквы

Большой зал был преображен до неузнаваемости. Под потолком, где обычно парили свечи, теперь висели сотни тыкв, изрезанных в зловещие гримасы, из которых струился зеленоватый свет. Живые летучие мыши, зачарованные для безопасности, кружили в причудливом танце, их тени скользили по стенам, сливаясь с тенями гостей. Леденящий туман стелился по каменному полу, и сквозь него проступали силуэты танцующих пар. Воздух был густ от аромата гвоздики, корицы, полыни и чего-то неуловимого, волшебного — самой сути Хэллоуина. Но за всем этим великолепием скрывалась знакомая пустота. Слишком многие места у столов оставались пустыми, слишком многие улыбки были натянутыми. Война закончилась, но оставила после себя тихий, невысказанный траур. Гермиона Грейнджер стояла в стороне от танцпола, прислонившись к прохладной стене. Ее костюм охотницы был детально продуман и лишен всякой бутафории. Облегающие штаны из мягкой, но прочной оленьей кожи были сшиты так, чтобы не стеснять движений. Высокие сапоги из черной драконьей кожи, доходившие до колен, имели скрытые стальные пластины для защиты. Темно-коричневый кожаный корсет, украшенный тонкой серебряной вышивкой в виде защитных рун, туго стягивал ее талию. Через плечо был перекинут ремень, на котором висели три отполированных до блеска деревянных кола и изящный, но смертоносный серебряный кинжал в резных ножнах. Ее волосы, обычно пышные и непослушные, были туго заплетены в сложную косу, что делало ее лицо более строгим и открытым. И она сознательно не прикрывала тонкие кожаные перчатки без пальцев и шрам на левой руке «грязнокровка», который бросал вызов всем, включая себя. Именно в этот момент он появился. Драко Малфой возник из тумана, как сама тьма, принявшая облик человека. Его костюм Дракулы был шедевром магического портновского искусства. Плащ из чернейшего бархата, подбитый алым атласом, лежал на его плечах с королевской тяжестью, а при движении складки ткани переливались, словно крылья летучей мыши. Под плащом он носил камзол из темно-бордового шелка с призрачным узором, едва заметным при свете. Высокий воротник белоснежной рубашки был оторочен тончайшими кружевами, контрастируя с мертвенной бледностью его кожи. На его длинных пальцах поблескивали несколько серебряных перстней с темными камнями. Но самым поразительным были его глаза — подчеркнутые темными кругами усталости, они хранили в себе всю горечь прошедшей войны, всю тяжесть утрат и горькую иронию выжившего. Его взгляд сразу нашел Гермиону. Он пересек зал и остановился перед ней. — Грейнджер, — Его голос прозвучал низко и насмешливо. Он окинул взглядом ее костюм, задержавшись на открытой шее. — Какая трогательная уверенность в собственной неуязвимости. Оставлять горло открытым в присутствии вампира... смело. — Это не уверенность, а провокация, Малфой, — она намеренно запрокинула голову, обнажая шею еще больше. — Я прекрасно знаю, как трудно тебе удержаться. Особенно после того случая в библиотеке. Уголки его губ дрогнули. Он шагнул ближе, и бархат его плаща чуть коснулся ее кожаных штанов. От такой опасной близости на глазах у всей школы, сердце затрепетало. — Ты так легко давишь на больное, Грейнджер... А я ведь предупреждал, что один укус может превратиться в помешательство. — Ты много чего говорил, Малфой, — её пальцы в перчатках скользнули по рукояти кинжала. — Но до сих пор я не увидела ни одного следа на своей коже. Одни только... слова. Она наклонилась ближе, приближаясь к его губам, опалив горячим дыханием. Его запах сводил с ума. — Может, твоя кровь просто недостаточно сладкая? — он наклонился в ответ. Теперь их разделяли миллиметры. — Или ты боишься, что на этот раз я не остановлюсь? — Я боюсь, что ты не рискнешь и начать, — её голос звучал вызывающе, а грудь вздымалась от учащенного дыхания. — При всех этих свидетелях... Тебе разве хватит духу,? Его глаза вспыхнули опасным огнем. Прежде чем она успела что-либо понять, сильная рука обвила точеную талию, а другая вцепилась в её волосы, оттягивая голову назад. — Духу говоришь? — прошипел он так, чтобы слышала только она. — Я покажу тебе, что такое настоящая дерзость... И при всех этих свидетелях, под вспышки удивленных взглядов, он прижался губами к её шее — не укусил, но поцелуй был долгим, влажным, демонстративно-интимным, прямо над местом, где пульсировала жила. Гермиона издала тихий, задыхающийся звук, а пальцы вцепились в его бархатные плечи, не в силах решить: оттолкнуть или прижать ближе. Когда он наконец отпустил её, по залу прошелся шквал шепота. На шелковистой шее красовалось алое пятно. Не след от зубов, а безошибочная метка от его прикосновения. — Вот теперь твой костюм охотницы завершен, — его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. Она тяжело дышала, а глаза горели. — Это... было крайне неразумно. — Зато теперь никто не усомнится в моих намерениях, — он отступил на шаг, плащ драматично взметнулся. — Надеюсь, следующий твой трофей будет стоить этого. Он растворился в тумане, оставив ее стоять с пылающим лицом и пальцами, непроизвольно прижатыми к тому месту на шее, где еще жгли его губы. С другой стороны зала троица наблюдала за этой сценой в оцепенении. — Он... он что, только что... — Рон не мог вымолвить слово. — Да, — прошептала Джинни с округлившимися глазами. — Он только что... укусил её. При всех. Гарри молча снял очки и протер их, словно не веря своим глазам. Это казалось каким-то безумием. Шуткой. — Кажется, — наконец произнес он, — мы что-то упустили. Что-то очень важное. Отлично, вот продолжение с конфликтом между Гермионой и её друзьями. Воздух вокруг Гермионы всё ещё вибрировал от случившегося, когда к ней приблизились трое самых родных — и сейчас самых чужих — людей. Джинни в парике золотистых локонов и пышном розовом платье принцессы выглядела как насмешка над всем происходящим. Гарри в заляпанном искусственной кровью халате врача смотрелся мрачно и неуместно. А Рон в простой мантии, накинутой на повседневную одежду, и вовсе казался гостем с другого праздника. — Гермиона, — начала Джинни, её голос дрожал от возбуждения. Она схватила Гермиону за руку, её пальцы вставлены в кружевных перчатках впились в кожу. — Что это было? Ты с ума сошла? Он... он что, напал на тебя? Гермиона попыталась отвести взгляд, но было поздно. Гарри уже встал сбоку, блокируя путь к отступлению. Его взгляд из-под очков был пристальным и тяжёлым. — Он не нападал, — тихо сказала Гермиона, чувствуя, как жжёт клеймо на шее. — А это что? — Рон, багровея, грубо ткнул пальцем в её шею. Его дыхание сбилось от ярости. — Это он так «не нападает»? Я сейчас найду этого ублюдка и... — Рон, не надо! — она отшатнулась, прикрывая рукой пятно. — Это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? — закричал он, привлекая взгляды окружающих. — Я думаю, что этот гребанный Пожиратель Смерти только что публично опозорил тебя! Нашёл новую забаву — метить Гриффиндорцев, как скот? — Перестань, — её голос налился сталью. — Ты ничего не понимаешь. — Объясни нам тогда! — встряла Джинни, её глаза блестели любопытством и ужасом. — Вы... вы с ним... Что это вообще было? Гермиона молчала, и это молчание было красноречивее любых слов. — Боже правый, — прошептала Джинни, отступая на шаг. — Так это правда. Вы... встречаетесь? — Мы не встречаемся, — попыталась соврать Гермиона, но её выдал предательский румянец. — Не ври мне, — тихо, но жёстко сказал Гарри. Врачебный халат делал его неестественно взрослым и строгим. — Я видел, как ты на него смотрела. Ты не отталкивала его. Ты... ты отвечала. Его слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как приговор. — Да как ты можешь? — голос Рона сорвался на фальцет. Его лицо исказилось от боли и брезгливости. — После всего, что он и его семья сделали? После того, как он называл тебя... — он схватил её за руку со шрамом, — после этого? Ты что, совсем память потеряла? Или тебя заколдовали? — Он изменился! — выдохнула Гермиона, вырывая руку. В глазах у неё стояли слёзы от злости, от стыда, от беспомощности. — Мы все изменились! Или вы не заметили, что война кончилась? Что мы пытаемся жить дальше? — Жить дальше? — Рон фыркнул с таким презрением, что её будто ударили. — С Малфоем? Это твой способ «жить дальше»? Спать с тем, кто желал тебе смерти? Это было уже за гранью. — А твой способ — это притворяться, что ничего не произошло? — вскричала она, теряя над собой контроль. Голос дрожал от нахлынувших чувств. — Ходить на вечеринки, как ни в чём не бывало, пока я не могу спать по ночам? Он понимает! Он знает, каково это! В наступившей тишине её слова прозвучали громче любого крика. Джинни смотрела на неё с ужасом и жалостью. Гарри отвернулся, сжав кулаки. А Рон... Рон смотрел на неё так, словно видел впервые. — Понятно, — он кивнул, и его лицо стало каменным. — Значит, теперь вы, два несчастных страдальца, нашли утешение друг в друге. Как романтично. Извини, что мы, нормальные люди, не дотягиваем до вашего высокого уровня взаимопонимания. Он развернулся и пошёл прочь, расталкивая толпу. — Рон! — крикнула ему вдогонку Джинни, но он не обернулся. Гарри посмотрел на Гермиону долгим, тяжёлым взглядом. — Надеюсь, он того стоит, — тихо сказал он и последовал за Роном. Джинни на секунду задержалась, её рот открывался, чтобы что-то сказать, но в итоге она лишь покачала головой и убежала за ними. Гермиона осталась одна посреди зала, с пылающим лицом и разбитым сердцем, под шёпот сотен глаз. Платье принцессы, окровавленный халат и простая мантия — всё это растворилось в тумане, оставив её наедине с жгучим следом на шее и горьким осознанием: что-то только что сломалось между ними навсегда. Гермиона стояла, словно парализованная, ощущая на себе тяжесть взглядов и жгучую пустоту на месте только что разорванной дружбы. Она не видела ничего, кроме расплывающихся пятен света от тыкв, и не слышала ничего, кроме гула в собственных ушах. И тогда она увидела его. Драко Малфой не просто приближался — он рассекал толпу, как клинок. Его бархатный плащ волочился по затуманенному полу, а взгляд, горящий холодным огнем, был прикован только к ней. Он видел всё: её унижение, её слёзы, её разбитость. В этот момент оркестр, будто подчиняясь его воле, сменил меланхоличный вальс на страстное, пульсирующее танго. Ритм был похож на яростный стук сердца — опасный, соблазнительный и неумолимый. Он остановился перед ней, не говоря ни слова. Его бледная рука в перчатке резким, почти повелительным жестом протянулась к ней. В этом не было просьбы. Это был приказ. Вызов. — Нет, — прошептала Гермиона, отступая на шаг. Её разум кричал, что это безумие, что всё только усугубится. — Да, — его голос был тихим, но железным. Взгляд не позволял ослушаться. — Ты будешь танцевать со мной. Прямо сейчас. И, повинуясь какому-то внутреннему порыву, сильнее страха и стыда, она положила свою дрожащую руку в его холодную ладонь. Он рванул её на себя, и мир превратился в водоворот. Его рука плотно легла на её спину, пальцы впились в кожу у края корсета, прижимая её так близко, что она чувствовала каждый мускул его тела. Он вёл её в танце с агрессивной, почти грубой страстью. Каждое движение было вызовом, каждое па — соблазном. Он кружил её, откидывал назад, притягивал так, что их губы почти соприкасались, и снова отпускал в стремительном вращении. Бархат его плаща обвивался вокруг её ног, шелк его рубашки терся о её обнажённые предплечья. Они не сводили глаз друг с друга. В его взгляде не было насмешки — только жадное, тёмное торжество и безраздельное владение. А в её — сначала испуг, затем отчаянный вызов, а потом и ответная, яростная страсть. Она перестала сопротивляться и начала отвечать ему — её бедра двигались в унисон с его толчками, её пальцы впивались в его плечи, её взгляд горел. Зал замер. Никто не танцевал. Все смотрели на них — на вампира и охотницу, чей танец был больше похож на схватку или на ритуал обладания. И тогда, на самом пике музыки, он одной рукой резко поднял её вверх. Она взметнулась, легкая и невесомая, её коса распустилась, и каштановые волосы рассыпались по плечам. Он держал её высоко над головой, демонстрируя всем свою добычу, свою победу. А потом — отпустил. Она падала вниз, к самому полу, но он поймал её за мгновение до падения, резко прижал к себе, одним движением согнув её в глубоком, опасном наклоне. Её спина была выгнута, голова запрокинута, а горло беззащитно подставлено. Весь зал ахнул. И он поцеловал её. Это был не поцелуй. Это было заклинание. Поглощение. В нём была вся боль, вся злость, всё отчаяние и вся та запретная страсть, которую они так тщательно скрывали. Она не сопротивлялась. Она ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в его волосы, забыв обо всём на свете. Когда он наконец отпустил её, у неё перехватило дыхание. Губы горели. — Хватит спектакля, — его голос был низким и хриплым, только для неё. Глаза пылали. — Пойдём. Он не спрашивал. Он приказывал. И она, всё ещё опьянённая танцем и поцелуем, лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Драко резко выпрямился, не отпуская её руки, и поволок её за собой, прочь из зала, сквозь расступающуюся толпу, не обращая внимания на шёпот и взгляды. Он вёл её через затемнённые коридоры, к выходу в ночь, к одиноко стоящей Гремучей иве, под сень которой можно было скрыться от всех — и от самих себя. Он вёл её, а его пальцы сжимали её запястье с такой силой, что должно было остаться пятно. Они вырвались из шума и света Большого зала в холодную, безмолвную ночь. Вместо того чтобы свернуть к замку, Драко уверенно потащил её по лужайке, к тёмному силуэту Гремучей ивы. — Малфой, куда... — попыталась она вырваться, но её голос дрожал, а ноги подкашивались после того танца. — Замолчи, — отрезал он, не оборачиваясь. Его собственное дыхание было неровным. — Просто иди. Они подошли к дереву. Вместо того чтобы бросать камень на узел, Драко резко толкнул её вперёд, прямо к самому стволу. Прежде чем она успела вскрикнуть, он выхватил палочку и, не глядя, метнул заклинание. — Петрификус Тоталус! Волна леденящего онемения прошла по её телу, заставив мышцы замереть в одном положении. Она не могла пошевелиться, не могла говорить, могла только смотреть широко раскрытыми глазами. Она стояла, прислонившись спиной к шершавой коре Ивы, как живая статуя. И только теперь она увидела это. Ветви дерева, обычно голые и угрожающие, были украшены. На них висели крошечные светящиеся тыквы-фонарики, отбрасывающие на неё и на Драко трепетные оранжевые блики. С ветвей свисали искусственные паутины с мерцающими жемчужными пауками. Воздух был наполнен тем же магическим ароматом гвоздики и полыни, что и в замке. А у её ног, прямо на опавших листьях, был расстелен тёмный, почти чёрный бархатный плед. На нём стояла изящная корзина для пикника, из-под крышки которой виднелось горлышко бутылки и несколько загадочных свёртков. Всё вокруг — от мерцающих огней до этой внезапной, жутковатой идиллии — кричало о Хэллоуине. Это была частная, интимная сцена, устроенная специально для них. Драко медленно обошёл её, его взгляд скользил по её обездвиженной фигуре с видом коллекционера, оценивающего свой самый ценный трофей. Он остановился перед ней. — Вот так, — прошептал он, и его голос был низким и густым, как мёд. Его палец в перчатке медленно, почти ритуально провёл по линии её челюсти, затем опустился к её горлу, к тому самому месту, где ещё пылал след от его поцелуя. — Гораздо лучше. Без споров. Без... оправданий. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её губ. Она чувствовала его холодное дыхание. — Я устал делить тебя с ними, — его шёпот был полон тихой, опасной ярости. — С их суждениями. С их жалостью. Сегодня вечером ты только моя. Моя охотница. Моя добыча. Моя... Грейнджер. Он выдержал паузу, давая этим словам проникнуть в её ошеломлённое, застывшее сознание. В его глазах плясали отражения тыквенных огней, смешиваясь с темной, всепоглощающей страстью. — Я отпущу тебя, — пообещал он, и его рука скользнула с её горла на затылок, пальцы вплелись в её распущенные волосы. — Но только если ты дашь слово, что останешься. Добровольно. Драко не сводил с неё взгляда, ожидая ответа, которого она не могла произнести. Секунда тянулась за секундой, наполненная лишь мерцанием тыквенных фонариков и тихим шуршанием листьев. — Мы одни, — наконец прошептал он, и чары рассеялись. Гермиона рухнула вперед, но он поймал ее, не дав упасть. Её тело дрожало от остаточного онемения и переполнявших её чувств. — Ты... сумасшедший, — выдохнула она, опираясь на него. — Это уже установленный факт, Грейнджер, — он парировал, но в его голосе не было насмешки, только усталая резкость. Его руки всё ещё держали её за плечи. — Но в своём безумии я, по крайней мере, честен. Он отпустил её и повернулся к корзине. Достав два хрустальных стакана и бутылку огненного виски, он налил золотистую жидкость, искрящуюся в свете фонариков. — Пей, — он протянул ей один из стаканов. — Ты дрожишь. Она взяла бокал и сделала большой глоток. Напиток обжёг горло, распространяя по телу тепло, которое прогнало леденящий холод страха. Она медленно опустилась на бархатный плед, чувствуя, как земля под ним всё ещё хранит дневное тепло. Драко сел напротив, откинув плащ. Призрачный свет падал на его бледное, уставшее лицо, делая его почти неземным. — Зачем всё это, Малфой? — она обвела взглядом украшенное дерево, корзину. — Этот... спектакль? — Потому что я устал от полутонов, — он отхлебнул виски, его взгляд стал тяжёлым и пристальным. — От полунамёков и украденных минут в тёмных углах. Сегодня ночью всё должно было быть иначе. Я хотел... — он запнулся, и это было так на него не похоже, — я хотел показать тебе, что ты для меня значишь. Даже если для этого мне пришлось вести себя как варвар. Он говорил тихо, но каждое слово было наполнено такой интенсивностью, что ей стало нечем дышать. — А что я для тебя значу? — её собственный голос прозвучал неуверенно, почти робко. Он посмотрел на неё, и в его серых глазах, обычно таких холодных, бушевала настоящая буря. — Всё, — это слово повисло в воздухе между ними, простое и оглушительное. — Ты — всё, Грейнджер. Ты — единственный огонь в этом проклятом, ледяном мире, который не обжигает, а согревает. Ты — единственный человек, который видит не Малфоя, не Пожирателя Смерти, не заложника своей фамилии... а просто Драко. Сломанного, виноватого, отчаявшегося Драко. Он отставил стакан и провёл рукой по лицу. — После войны я был пустотой. Призраком. А потом появилась ты. Со своим упрямством, своим умом, своей... своей чёртовой верой в то, что во мне ещё есть что-то стоящее. Ты заставила меня чувствовать. Сначала — ненависть. Потом — злость. А потом... — он замолчал, глядя на неё с таким обнажённым чувством, что у неё защемило сердце. — Потом всё остальное. Гермиона слушала, и каждая его фраза разбивала ещё один осколок стены вокруг её сердца. Она видела его боль, его искренность, его отчаянную, неловкую попытку выразить то, что не поддавалось словам. — Я тоже была пустотой, — тихо призналась она, её глаза наполнились слезами. — Я улыбалась, помогала, делала вид... а внутри была только тьма. И тишина. А ты... ты вернул мне голос. Даже когда мы спорили. Особенно когда мы спорили. Ты заставил меня снова чувствовать себя живой. Он медленно потянулся через плед и взял её руку. Его пальцы, холодные и уверенные, переплелись с её тёплыми и дрожащими. — Останься, — снова попросил он, но теперь в его голосе не было приказа, только мольба. — Останься со мной. Не прячься. Она не ответила словами. Она просто двинулась к нему, закрывая расстояние между ними. И когда их лица оказались в сантиметрах друг от друга, она сама накрыла его губы своими. Этот поцелуй не был похож на предыдущие — яростные, отчаянные, полные гнева. Это было что-то другое. Медленное, глубокое, бесконечно нежное и в то же время пронизанное такой страстью, что от неё перехватывало дух. В нём было всё: и боль прошедших лет, и благодарность за спасение, и обещание будущего. Он ответил ей с той же самоотдачей, его руки скользнули по её спине, прижимая её к себе так сильно, как будто хотел вобрать в себя. Они сидели на бархатном пледе, под мерцающими огнями Хэллоуина, и целовались — долго, страстно, забыв о времени, о войне, о друзьях, о всём на свете. В этом поцелуе было больше исцеления, чем в любых словах, и больше правды, чем в любых оправданиях.