Вальс

      Оцепленный город держался молодцом — диковатая безрассудная смелость отлично чувствовалась в ненавидящем взгляде ишварских женщин на синие армейские мундиры. Рой знал, что нет на свете ничего сильнее, чем женская ярость, сжигающая дотла. Только вот даже самому бесстрашному женскому сердцу не сравниться было в этом с белыми перчатками, превращающими в крематорий целые поселения. Ишварки лишь стискивали зубы покрепче и со всем своим южным достоинством делали вид, что не знают и не понимают чужого языка, когда Рой глухим и далеким голосом просил хозяек, возможно, уже потерявших своих мужей, дать кров и ночлег вражеским солдатам.       Просил, не приказывал. А получалось все равно как приказ, чтоб его.       Телеграммы до столицы неизменно вещали об успехе кампании. И в чем-то они были даже правы — их взвод обходился почти без потерь. Убивали больше, чем теряли сами.       Им давали временную передышку — как раз на ту самую игру в людей, от которой становилось тошно и гадко, до пульсирующего кома в глотке. Старшие щедро откупоривали винные бутылки (и Рою приходилось косить под трезвенника, потому что от кровавых переливов вина в побитых солдатских кружках его тоже чертовски мутило), Хьюз, уже успевший хлебнуть лишнего, все так же трещал о жене, умело делая вид, что еще не слетел с катушек на этой войне. Рой так-то ему верил. Это в собственной по-юному горячей голове уже не хватало нескольких гаек.       Все погоны были уже обмыты, когда он наконец остался наедине со своими мыслями. Теперь уже можно было плеснуть вином в зудящее горло, и на правах командира и наследника огненной алхимии.       Он бережно опустил иглу граммофона на пластинку. Зашуршали первые секунды записи. Он зажмурился изо всех сил. Хотелось снова побыть тем балованным сорванцом, которого девочки из дома мадам Кристмас с радостью приучали к светским манерам, учили обращаться с проигрывателем и украдкой намешивали ему ликер в чайную чашку. А он хоть и кривил гримасы на горечь недетского напитка, но все равно храбрился перед ними.        — Бессонница, майор?       Рой открыл глаза и с жадностью вгляделся в девушку в дверном проеме. Перешитое из формы гимназистки темно-синее платье, стопка алхимических книг, прижатых к груди, — с поврежденными переплетами, умело залатанными осторожными девичьими руками. Наваждение, которое следовало скинуть с себя как можно скорее, чтобы не пропасть с концами. Рой послушно потряс головой. Синее платье тут же превратилось в мундир.        — Есть такое. Ну, а сама-то? Тебе бы отдохнуть получше.       В ответ Риза Хоукай только пожала плечами. Она хорошо умела притворяться, что находится в полнейшем порядке. Но все же не настолько хорошо, чтобы Рой не мог раскусить каждое такое маленькое притворство.       Хоукай все время теперь была напряженной, точно взведенный курок. Может, среди девчонок-снайперов она и оживала, давала какую-никакую слабину, но в окружении вояк мужчин из нее порой не вытянуть было и слова. Кроме заученных «так точно» и «принято».       Шальное желание чуть расшевелить, дать темным глазам знакомые бойкие искорки, подтолкнуло Роя за плечи. Давай! Не ты ли обещал заботиться о ней, а?        — Потанцуем?       Хуже он бы точно уже не сделал. А вот попробовать разрядить обстановку все-таки стоило. Пусть и вот так, совершенно ужасным образом.       «Майор, вы такой идиот», — так и читалось в ее взгляде. Но на какую-то долю секунды сжатые губы девушки все же дрогнули, уголок рта пополз вверх.        — Соколиный глаз умеет улыбаться? — спросил Рой, успев поймать кусочек от ее усмешки, которую Хоукай спрятала почти сразу же. — Ну так что? Потанцуем?        — Вы можете уже даже не спрашивать. Просто отдайте приказ. Как старший по званию.       Не хотелось ему, чтобы оборачивалось дело таким образом.        — Не идет тебе быть солдатом. Уж прости. Все никак не могу привыкнуть.        — А могли бы спасибо сказать. За то, что спасаю вашу шкуру.       Она всегда была такой. По-мальчишески дерзкой, запальчивой — ну, если хорошенько ее разогреть. А так-то с виду извечное спокойствие будущей светской дамы. Только вот этот образ так и не сбылся.       На самом-то деле Хоукай сейчас действительно улыбалась, где-то в глубине души, раз отпускала такие шпильки да и вообще продолжала терпеть его общество. Рой согнулся перед ней в учтивом поклоне и приглашающе протянул руку.        — Давайте, сержант. Может, даже и приказываю.       Хоукай подошла ближе, в секунду сокращая дистанцию. Ее пальцы скользнули ему в руку. Роя, наверное, самую чуточку, но вело. Изменилась, конечно, и глаза теперь совсем взрослые, но все ещё такая маленькая, юная. Ей бы в салонах карьеру строить, а не обниматься с винтовкой.        — Если наступлю на ногу, то уж простите, — осторожные женские пальцы легли ему на плечо.        — Главное, что это ты не нарочно.        — Надейтесь, майор.       Он, не без внутреннего трепета, обхватил ее за талию. Черт знает, что такое постоянно с ними творилось. Он ведь, можно сказать, знал наизусть каждый сантиметр ее тела. Роскошь непозволительная для чужого в общем-то мужчины. Но все равно каждый раз Рой как будто бы боялся прикоснуться к ней. Сломать то доверие между ними, которое в принципе не должно было быть хрупким. Столько лет знакомы, а вот ведь какая ерунда выходит. Вдруг ненароком позволит себе лишнее и все — она замкнется, уйдет в себя и поймет, что иметь с ним какое-либо дело это такая себе затея.        — Наверное, ты меня иногда ненавидишь. Я прав?        — Мне не за что вас ненавидеть.       Чувство вины пожирало Роя каждый раз, когда он смотрел на перепачканное серой пустынной пылью и порохом лицо, наблюдал с бешено колотившимся сердцем, как Риза перебинтовывает потрескавшиеся, кровящие ладони. Иногда во время переходов между стоянками он терял ее из виду, и совесть просто-таки не находила себе места, пойманной птицей трепеща в груди. Он беспокойно оглядывался, перебегал в конец каравана, получая вслед ругательства от солдат за нарушение построения, и облегченно выдыхал, когда наконец в поле зрения появлялась ковыляющая фигурка их юного снайпера. Иногда винтовка в руках Хоукай становилась как будто тяжелее обычного, поэтому хотелось попросту отобрать у нее оружие. Ну, и так ведь еле тащится!       Только вот на войне не было места для джентльменских поступков. Не важно, женщина или, может, даже совсем молоденькая девочка. Такой же боевой товарищ, который от проявлений мужской жалости только обидится.        — Прости, что вечно бросаю тебя. Я не должен был. Твой отец бы убил меня на месте.       В танце Рой, конечно, вел, но уверенность его покидала быстро. Он пытался сосредоточиться на этом их неумелом вальсе. Переставлять ноги в такт. Не думать о том, что вот сейчас было бы проще отвести глаза, лишь бы не видеть лицо Хоукай.       — Моему отцу было все равно, и вы это знаете.       «Но мне было не все равно. А я все-таки сбежал. А, может, по-хорошему, я вообще должен был на тебе жениться».       Мысль эта всегда казалась бесконечно подлой. Воспользоваться положением «девушки в беде», пригреть на груди несчастную сироту — даром что ли давал обещание учителю, что непременно позаботиться о его дочери. Получил, считай, благословение.       В те дни после смерти Бертольда Хоукая Рой много думал о том, что всё-таки не зря и учителя, и ученика называли за глаза демонами. Тогда он непозволительно много курил, хоть обычно и старался оградить себя от вредных привычек, украдкой, пока Риза не видела, стряхивал пепел в цветочный горшок. Они снова были вдвоем в этом доме, где оба провели детство. На этот раз уже только вдвоем — без великого и ужасного огненного алхимика. Оба были старше, но Риза все еще казалась напуганным ребенком. Смерть отца она встретила очень даже храбро, скорее, как избавление, а не как горе. Но вот молодого мужчину в форме, который теперь жил с ней в одном доме, все равно как будто побаивалась. Рой понимал, почему. Она как будто бы чувствовала эти его недостойные мысли. За годы, проведенные среди военных, в голове отложилось, что это было как будто бы само собой разумеющимся — воспользоваться случаем.       Не избалованная мужским вниманием Риза, наверное, могла бы поддаться. Но потом она вдруг сама разделась перед ним — показать спину. И тогда Рой твердо решил: он к ней не притронется. Ни за что. Она выстрадала слишком много от мужских рук.       После этого он как раз и задумался о женитьбе всерьез. Не для того, чтобы замолить грех, а чтобы, как и обещал, взять под защиту. Брак по расчету во всей красе. Она ведь ему нравилась, всегда нравилась. Растормошить бы, научить улыбаться более открыто, и было бы вообще замечательно. Может, даже полюбит в ответ после долгих лет совместной жизни.       Только вот это тоже было решением жестоким. Не заслуживала Риза такого. И сама бесприданница, если не считать татуировки на спине, конечно, и он, великолепный Рой Мустанг, ребенок публичного дома. Без гроша в кармане, но с вероятностью словить пулю в лоб, если вдруг забросят в горящую точку. Нелегко, наверное быть женой военного. Особенно когда под военным мундиром скрывается нищая душа жадного до славы мальчишки.       Не хотелось привязывать к себе ещё сильнее. Пусть мисс Хоукай найдет себе кого получше. Правда, этот счастливчик потом знатно обалдеет, увидев в первую брачную ночь алхимические письмена.       Рой не знал, сможет ли Риза довериться потом кому-то так же, как доверилась ему. Но все равно это было как будто бы более правильным поступком. Не бросает на произвол судьбы, а дает шанс на новую жизнь. Огненный алхимик — горе в семье. Кому как не Ризе об этом знать.       Не хотелось, чтобы с годами она все отчетливее видела в нем призрак отца.       Рой старательно убеждал себя, что поступает так, как и должен поступить был благородный человек. Сбежать, пока не натворил дел.       Не учел он только того, что эта дурочка через пару лет сама отыщет его в ишварском пекле.       «Надо было жениться. Лучше быть замужем за убийцей, чем убивать самой».       Хоукай, прищурившись, внимательно следила за каждым его движением, вдохом и выдохом. Она, безусловно, была отличным солдатом. С одним только «но»: лучше бы ей было вообще не появляться в армии.       Мосты были сожжены.        — Вы не извиняйтесь, майор. Хотели сбежать, а я вас все равно нашла, — голос у нее был звонкий. Как сталь. Повзрослела. Стала в тысячу раз живее. Вот бы встретиться с ней, но при совершенно других обстоятельствах.       Рой выдохнул. И прижал девчонку к себе посильнее.        — Дура ты. Такая невозможная дура.       В этой новой роли ее можно было отчитывать. Не леди, не госпожа. Не дочь аристократа. А просто лучший стрелок во взводе. В звании сержанта — значит, пока что можно с высоты своего роста и достоинства погон ругать за это ее безрассудство.        — Когда война закончится, чтобы духу твоего не было в армии.       «Давайте, миледи. У вас ещё есть шанс прожить нормальную жизнь. Заслуживаете большего, чем бегать за мной по барханам с патронами в зубах».       — Вы оптимистично настроены.       — А что? Мы не можем проиграть. В конце концов у нас есть преимущество.       — В вашем лице?       — Умница.       — Скромности вам не занимать, конечно. Война в разгаре, а вы все храбритесь.       «И кто кого только отчитывает. Вот ведь…» Он — нарочно по-нахальному — усмехнулся.       — Значит, если поймаю пулю, то за дело.       Пусть уж лучше в ее глазах он побудет самодовольным болваном, чем самоубийцей без страха перед смертью. Наследие Бертольда Хоукая все-таки выжгло ему душу. Прав был старик. Рой, наверное, был ничем не лучше бешеного пса, рвущегося с цепи. Такого только пристрелить, чтобы не мучался. А вот Ризу спасти еще было возможно. Совсем по-детски подрагивала ее ладонь у Роя на плече.       Она остановилась, отвела глаза — самые серьезные и беспощадные на свете. Такими Рой их знал и помнил с детства. И вдруг вздернула вверх подбородок — с гордостью лучшего стрелка Аместриса.        — Не поймаете. Я вас прикрою.