«Белые ночи». Поэзия. Ты.

«Я не умею молчать, когда сердце во мне говорит»                                                                                         «Белые ночи» Ф. М. Достоевский — Итак, кто следующий? – спросил профессор Китинг, подходя к первой парте около окна, за которой сидел уэлтонец, делавший вид, что его не существует. – Мистер Андерсен, выходите, — он указал в сторону доски, — мы положим конец вашим страданиям. — Я не написал стихотворение, — сказал парень, вспоминая звук рвущихся страниц блокнота и опуская взгляд. На лице учителя отразилось мимолетное удивление, которое тут же уступило место мягкой улыбке: — Мистер Андерсен в глубине души считает себя ограниченным, никчемным, верно, Тодд? — он посмотрел на краснеющего юношу, — отсюда его мучительная застенчивость. Вы не справедливы к себе. Убежден, ваши способности достойны самой высокой оценки.

***

Тодд закончил яркий, спонтанный порыв казалось бы не связанных друг с другом мыслей под аплодисменты одноклассников и трель школьного звонка. На него было устремлено два взгляда – ободряющий учительский и дружески-восхищенный. Теплые карие глаза пристально разглядывали парня словно под гипнозом, пока Чарли не крикнул прямо в ухо «Нил, чего завис?». Перри вернулся в реальность и начал собираться. «Мы пошли, догоняй». Классная комната почти опустела. Андерсен вернулся на свое место и не заметил, как к нему подошел Нил: — Тодд, я восхищен. — Правда? – парень смущенно потупил взгляд. — Разумеется, — Перри одарил его своей лучезарной улыбкой и похлопал по плечу, — чем вечером планируешь заняться? Может, в шахматы поиграем? — Д…давай. Только…мне нужно кое-что спросить, — Андерсен указал в сторону протиравшего доску мистера Китинга. — Конечно, если что, я буду в комнате, — юноша вышел из кабинета, оставив друга наедине с учителем, незаметно за ними наблюдавшего и загадочно улыбающегося. — Мистер Андерсен? Вы что-то хотели? — Китинг подошел к Тодду, теребившего рукав пиджака. Он присел за одну из первых парт и указал парню на соседнюю. Намек был понят. С минуту Андерсен смущенно молчал, а учитель терпеливо ждал, не задавал наводящих вопросов, боясь спугнуть замкнутого юношу. Спустя какое-то время Тодд, заикаясь, спросил: — Капитан, — он взглянул на располагающую улыбку мужчины и постарался расслабиться. Мистер Китинг точно не станет ругать, — можно ли мне…кое-что вам рассказать? — Разумеется, — и выражение лица, и интонация преподавателя выражали готовность выслушать и безграничное уважение к подростку и его проблеме. Впервые кроме него кто-то желал его слушать, впервые Тодд был готов поделиться сокровенным с кем-то, кроме любимого плюшевого мишки из детства. Он знал, он чувствовал – здесь его не обидят. — Извините, что не написал стихотворение к сегодняшнему занятию. Я пробовал, но ничего не выходило, — он решил начать издалека. Возможно, чтобы произнести эти слова, не нужно идти на моральный подвиг, но они непосредственно связаны с главным секретом, о котором Тодд хотел поведать. Тем более ему не хотелось, чтобы Китинг неправильно истолковал невыполненное домашнее задание, ведь дело не в отсутствии желания или неуважении к урокам литературы… — Не переживай, — сказал Китинг, — я прекрасно понимаю – иногда стихи не идут, и это нормально. И все-таки ты остался поговорить не только о поэзии, верно? — Верно, — согласился Тодд. «Я для него как раскрытая книга». — я…влюблен. — Любовь – это прекрасно! – сказал учитель с улыбкой на губах. — К сожалению, не в моем случае, — Андерсен вздохнул, — эти чувства, они…ужасны. — Как? – удивился Китинг. – Любовь ужасна? Быть такого не может. Дело в самой девушке, к которой вы не равнодушны? — Видите ли, капитан, — Тодда переполняло отвращение к себе, — это не совсем девушка. Вернее, совсем не девушка. Именно поэтому то, что я чувствую, неправильно. — Речь идет о мистере Перри? — Как вы догадались?! – пребывая в шоке и краснея, парень снова стал заикаться. – Точнее… я… Нил… — По своему опыту знаю и вижу, — он сочувственно улыбнулся еще больше удивившемуся парню, — хочешь поговорить об этом? — Вы были на моем месте? – еле выдавил он из себя. — Было дело, — сказал учитель, глядя перед собой. Андерсен кивнул, и Китинг, уловив немое разрешение поведать свою историю, начал, — нам было по семнадцать лет, нас окружали стены Уэлтона и тонны заданий. Мы ничем не отличались от вас — бурлящая в жилах кровь, жажда великих свершений. Наша компания основала общество мертвых поэтов, и каждое заседание открывал Дэниэл – мы были лучшими друзьями. Я – робкий и стеснительный, и Дэн – душа любой компании, — Тодд поднял брови: — Робкий и стеснительный? — Сейчас такого обо мне не скажешь, правда? Я очень сильно изменился, – рассмеялся Китинг. – На последнем курсе я начал замечать нечто странное. Сверстники обсуждали отношения с девушками, а все, что мне оставалось, это стоять в стороне и молча кивать, каждый день и каждую ночь мучаясь от боли, с которой даже ни с кем не мог поделиться, боясь осуждения. Так хотелось сказать правду тому человеку, но я боялся своими же руками причинить ему боль и разрушить нашу дружбу. При этом не мог принять себя, ведь все «нормальные» гуляли с девочками, а я… Это я, — он пожал плечами и печально улыбнулся. Столь неожиданное признание, идущее из глубины сердца, смутило Андерсена. Чтобы сгладить молчание, парень поинтересовался: - Он узнал? - Нет. В Уэлтоне я боялся признаться, а после окончания школы мы практически не пересекались, пусть и остались в одном штате. Последний раз виделись лет семь назад, — ощутив на себе сочувственный и неловкий взгляд, Китинг поспешил добавить, — первые годы было больно, а потом привык. Знаешь, что мне помогало справляться? — Что же? – Тодд, словно завороженный, слушал историю учителя, которая в точности описывала его самого. — Поэзия. Я никому не мог рассказать о том, что занимало мои мысли и сердце, в том числе и Дэну, но мне было необходимо изливать свои чувства, проявлять их, ведь то есть безграничный поток энергии, который не может оставаться взаперти. В написании стихов я нашел свою отдушину – сочиняя иногда не совсем удачные строки, я рассказывал историю немым и потому самым преданным слушателям – бумаге, перу и чернилам. Именно поэтому я и стал учителем – когда мне было плохо, рядом со мной не было мудрого взрослого, который мог бы меня выслушать. Я нашел свой смысл в том, чтобы стать таким человеком для каждого нуждающегося. Своим трудом я надеюсь помочь детям не бояться своих чувств и уметь их принимать. На глазах у Тодда выступили слезы. Сердце трепетало от того, насколько похожи их ситуации. — Вы жалеете о том, что промолчали тогда? — Я не привык жалеть о прошлом, но знаешь, временами размышляю о том, как могла бы сложиться моя жизнь, сказав я тогда три заветных слова, и становится немного больно от упущенного шанса быть счастливым. Конечно, в моменте признание кажется невозможным. Вечное «а вдруг» душило и не давало покоя всякий раз, когда я решался на разговор. Но могло быть и наоборот – «а вдруг взаимно?», и почему-то такой возможности я не рассматривал, — Китинг взглянул на погрузившегося в раздумья парня, — вижу у тебя в глазах такое знакомое сомнение. Я практически уверен, что оно беспочвенное. — Вы правда считаете, что Нил… — удивился юноша. — Мистер Андерсен, — начал учитель, — ваше юное сердце избрало доброго и искреннего человека, который, как мне кажется со стороны, к вам не равнодушен. А если я спутал дружбу с чем-то бо́льшим, — Китинг вздохнул, — что ж, добропорядочность и врожденная мягкость Нила Перри не позволят ему насмехаться над вами, в этом можете не сомневаться. Я просто хочу сказать – жалеть о том, что произошло, в каком-то плане менее больно, чем жалеть о том, что ты не сделал. — Капитан… — Тодд неловко улыбнулся сквозь слезы, — я знаю, чем сейчас займусь. Мне срочно нужно написать стихотворение. — Если хочешь, можешь немного посидеть здесь, я не буду тебя отвлекать. — Простите, я наверное пойду в комнату, — пробормотал он, вставая. В его глазах загорелся огонь, присущий влюбленному творцу. – Спасибо вам, капитан! — Беги, Тодд, — сказал он юноше, в эту же секунду стремглав выбежавшему из кабинета, вдогонку, — Carpe diem! Китинг постоял в проеме, глядя ему вслед, и, чтобы не вызывать вопросов у выглядывающего учителя тригонометрии, закрыл дверь. Он прошелся между рядами парт, медленными шагами зашел в каморку, заставленную книжными стеллажами, которые не пойми как вместились в настолько маленькой комнатке. Разглядывая полки, с самой нижней он достал потрепанный блокнот с кое где порванной черной обложкой, датированный тысяча девятьсот сорок первым годом. Он принялся листать пожелтевшие от времени страницы, на которых красивым почерком были начертаны строчки, иногда не совсем умело рифмованные, но зато живые. Китинг, сидя на корточках, стал читать стихотворения, дрожащими руками держа тетрадь. Он с особой внимательностью вчитывался в каждое слово, будто не знал их наизусть, будто в один момент они могли исчезнуть из его памяти навсегда. На последней странице была приклеена черно-белая фотография, с которой на мужчину смотрело двое молодых парней – широко улыбающийся озорной уэлтонец и с нежностью глядящий на него друг, чье лицо было усыпано веснушками. Рядом с фотографией он прочел подпись, написанную его же почерком: «6 июня, 1941. Джон Китинг и Дэниэл Эберли. Выпускной из Уэлтона» — день их расставания. Случай Андерсена пробудил в нем воспоминания. Та же школа, тот же возраст и то же положение – два лучших друга, полный энергии огонек и его стеснительный малый. Как бы он хотел, чтобы у ребят все сложилось… Печально улыбнувшись этой мысли, он не заметил, как слеза дорожкой скатилась по щеке и упала на страницу с фотографией рядом с давно засохшей кляксой.

***

Темным вечером парень сидел на подоконнике, рассматривая таинственный зимний пейзаж за окном. От одного взгляда на тонкие ледяные узоры на стекле по телу пробегали мурашки и становилось холодно, будто бы он находился не в здании школы, а на улице. Хотя было холодно не только от этого – рядом не хватало кого-то уютного и согревающего. В комнату на удивление уверенным – насколько это было для него возможно, — шагом вошел юноша, закрывая за собой дверь. Оглядев помещение, он увидел соседа, сидящего на подоконнике, и сердце его затрепетало. Каштановые волосы, задумчивый взгляд прекрасных карих глаз, зеленый вязаный свитер. Хотелось продлить это мгновение, чтобы подольше полюбоваться другом, но тот услышал шаги, обернулся и воскликнул: — Тодд! – Перри вскочил и подошел к другу, — как тебя задержал капитан. Я надеюсь, вы все решили. — Нил, — тот, улыбаясь, подбежал к кровати и стал копаться в своих вещах, — решили. Я хочу писать, и я буду писать! — О, Тодд, это замечательно, — парень благоговейно наблюдал за Андерсеном, которого впервые видел таким окрыленным. — Нашел! – взяв карандаш и блокнот, он занял прежнее место Нила на подоконнике, ссылаясь на завораживающий вид, и стал усердно записывать красивые, «свежие» строки. — Не буду вам мешать, мистер Уитмен, — Перри приподнял уголки губ и присел на кровать, пытаясь сконцентрироваться на первой попавшейся книге («Всемирная история») — не получалось. Юный поэт украдкой поглядывал на свою музу, записывая приходящие на ум эпитеты и сравнения. Художники рисуют с натуры, почему бы писателям на заниматься тем же? Спустя какое-то время Андерсен с удовлетворенным видом отложил тетрадь и обратился к Нилу: — Поиграем в шахматы?

***

Мрачный февраль уже полностью вступил в свои права, продолжая засыпать величественное здание Уэлтона белыми крошками снега, но постепенно готовясь к весне. Эти пару месяцев Тодд практически каждый вечер садился на подоконник или на кровать, вооружившись неизменными принадлежностями — карандашом и тетрадью. Он не зачитывал свои творения ни соседу, ни на заседаниях общества, и вообще не распространялся о содержимом блокнота, оттого любопытство Нила все сильнее возрастало (спрашивать напрямую он не хотел – боялся смутить и спугнуть Андерсена). Ровно так же, как и его чувства. В душе зарождалась хрупкая, практически необоснованная надежда, заставляя сердце биться чаще от одного мимолетного взгляда или голоса, ласково произносившего его имя. «Нил». «Нил!». От переполнявших эмоций хотелось кричать и громко смеяться, скача по комнате, да что по комнате, по всему Уэлтону. Хотелось делить эту радость с ним, держа за руку и растворяясь во взгляде, полном нежности. Однако перспективу стать счастливым портил страх. Типичная людская проблема. Но что поделать, если он душит всякий раз, когда рот сам по себе открывается в порыве сказать три заветных слова? Нил принял решение держать печать безмолвия. Он не должен знать… Но с каждым днем становилось все труднее и труднее. Казалось, счастье близко, только руку протяни, но он боялся одним неловким движением разрушить его, словно карточный домик. Никому нельзя было доверить его секрет, никому, кроме одного человека, всегда говорившего, что ученики могут обратиться к нему по любым вопросам.

***

В четверг вечером после ужина и водных процедур Нил, предварительно сказав Тодду, что ему нужно ненадолго отлучиться, неуверенно постучал в дверь комнаты профессора литературы. — Да-да, входите, — прозвучал голос, и парень вошел в комнатку, оглядывая ее – бежевые стены, на которых висело пару унылых пейзажей, полки с бережно расставленными томиками, на одной из которых стоял цветок в горшке, разбавляя зеленью интерьер коричневых тонов. За столом, заваленным стопками книг, напротив окна сидел Китинг. Он обернулся, — а, мистер Перри, присаживайтесь, — он освободил табурет, стоящий по другою сторону стола, — хотите чаю? — Пожалуй, — неловко улыбнулся Нил, присаживаясь и чувствуя, как ему становится хорошо на душе. Располагающая обстановка, теплый свет от лампы и изысканный, но не вычурный сервиз, в который Китинг налил ему чай – казалось, все, что его окружало, действовало успокаивающе. — О чем же ты хотел поговорить? – спросил мужчина, присаживаясь. Нил не мог смотреть ему в глаза; вместо этого он, пытаясь сформулировать мысль, разглядывал вещи на столе. Действительно, о чем он хотел поговорить? — Не знаю даже как начать… — он тихонько посмеялся, — просто… просто вы единственный человек, которому я могу доверить эту тайну. — Внимательно слушаю. — Что ж, мне кое кто, как бы это сказать, нравится, — Нил, попробовав напиток, начал тараторить так, словно от этого только что произнесенное признание забудется, — потрясающе! Я никогда не пробовал такой приятный, вкусный чай. Дайте угадаю: с мятой? Я прав? – пряча за улыбкой волнение, он взглянул на Китинга, выражение лица которого подсказало, что тему перевести не удастся. — Чай правда восхитителен. Да и как будто то, что я сейчас сказал не так важно… — Мистер Перри, — прервал Китинг, и юноша начал смотреть на него в упор, чувствуя, как сердце сжимается, — во-первых, то, что вы чувствуете, не может быть не важным. Во-вторых, любовь – вещь интересная, красивая, временами болезненная, но никак не пылящаяся в дальнем ящике. — А если это любовь, порицаемая обществом? – спросил Перри, пустым взглядом рассматривая черную тетрадь, лежащую на столе и датируемую тысяча девятьсот сорок первым годом. – Если ей место как раз-таки во всеми забытом ящике, запертом на ключ? — Искренность ни при каких обстоятельствах не достойна осуждения. Слова учителя продолжали висеть в воздухе. — А если, — начал Нил после долгих раздумий, — если эта любовь, когда перестанет пылиться, причинит боль дорогому человеку и разрушит то, что я имею? Будучи уэлтонцем, Китинг миллионы раз прокручивал этот вопрос в голове. Сейчас найти ответ на него стало еще важнее. — Зависит от человека, — нашел, — как, по вашему мнению, он отреагирует? — Боюсь, воспримет слишком близко к сердцу. Вы никому не расскажете? – спросил Нил, морально готовясь к тому, чтобы назвать имя. Зачем уже ходить вокруг да около? — Никто и никогда не узнает то, что я услышал от вас сегодня. — Это Тодд. Тот «дорогой человек» — Тодд Андерсен.

***

Следующим вечером двое парней, пожелав друзьям спокойной ночи, вошли в свою комнату. — Выходные, – выдохнул Перри, счастливо потянувшись, — что планируешь делать? — Наверное, займусь поэзией, — парень взял в руки карандаш и блокнот и хотел занять привычное место на подоконнике, но ему помешал сосед, положив руку на плечо. От прикосновения мурашки пробежали по коже. Отчего-то Тодду казалось, будто сегодня добродушный Нил к нему особенно учтив, о том говорило его особое поведение – касания и взгляды, слишком ласковые и слишком долгие даже для лучших друзей. Андерсен резко обернулся, не в силах скрыть удивление. — Можно ли мне прочитать что-нибудь из твоего? – как посоветовал капитан, в таких ситуациях с таким человеком нужно действовать предельно мягко и осторожно, — или можешь сам прочесть, а я с удовольствием послушаю. Если не хочешь, я пойму. — Нил… — юноша замялся. Он хотел спрятать строки от вдохновителя как можно дальше, но притом желал, чтобы он их услышал. Да и как он мог отказать милым сердцу умоляющим глазам? В голову пришла идея, — д...давай я прочту одно четверостишие? Просто…не хочу пока показывать остальное. — Конечно! – Перри просиял, поудобнее устроившись на кровати и с нетерпением глядя на своего Уитмена. – Не бойся, Тодд. Все хорошо, я с тобой. — Так, — парень начал судорожно листать блокнот, ища те самые строки. А найдя, он со всей важностью, стараясь скрыть волнение, прочистил горло и начал: Ты белое пятно на тени жизни, Что дарит свет и греет существо. И даже Альпы пусть не так же живописны, Как профиль твой, как счастья естество. Слушая Андерсена, словно завороженный, Нил с обожанием глядел на него, и сердце его билось часто-часто. Несмотря на то, что он не знал, нравится ли Тодду наверняка, слова капитана вчера вечером и его интонация наводили на мысль, от которой в сердце зарождалась надежда. Надежда на то, что в прозвучавших строчках речь идет именно о Ниле. Без всяких сомнений для Тодда это было сложно – продекламировать стихотворение собственного сочинительства, тем более на такую личную тему. А потому Перри хотел создать максимально комфортную атмосферу. Выдержав небольшую паузу после последнего слова, он сказал самым нежным и искренним голосом: — Как это красиво…Тодд, ты молодец, серьезно. Не каждый может писать, и не каждый может читать то, что у него получилось. Ты справился и с тем, и с тем потрясающе. Я…я восхищен! Андерсен неловко улыбался, радуясь своему успеху – выступлению, пусть и перед немногочисленной публикой, и эффекту, произведенному на эту самую публику. Он восхищен. — Тебе правда понравилось? — Очень! – воскликнул тот, — «белое пятно на тени жизни». Это гениально! Как же повезло этой незнакомке-обладательнице «живописного профиля», — он опустил взгляд и не видел, какими глазами на него посмотрел Тодд. — Знаешь, не существует никакой незнакомки… — он замялся, думая над тем, что только что сморозил. Этим вечером он творит странные, безумные вещи. В голове всплыл рассказ капитана о Дэниэле Эберли и его слова напоследок: «Ваше юное сердце избрало доброго и искреннего человека, который, как мне кажется со стороны, к вам не равнодушен. А если я спутал дружбу с чем-то бо́льшим… Что ж, добропорядочность и врожденная мягкость Нила Перри не позволит ему насмехаться над вами. В этом можете не сомневаться» «Жалеть о том, что произошло, в каком-то плане менее больно, чем жалеть о том, что ты не сделал» «Carpe diem, в конце концов!» — Как? А кому тогда посвящен твой шедевр? – сердце затрепетало. Черт, надежда, неконтролируемая растущая надежда… — Не девушке, — краснея, ответил Андерсен. Опустив взгляд, он осторожно сел на другой конец кровати Нила, крепко держа тетрадь. Его вид напугал парня, и он обеспокоенно спросил, подсаживаясь чуть ближе: — Тодд? Как ты? Хочешь поговорить об этом? — Я… — такое маленькое расстояние между ними еще сильнее разволновало парня, — пару месяцев назад я поделился этим с Китингом. Благодаря нему я постепенно начал принимать свои чувства, но не могу сделать это до конца, пока тот человек не примет их. — Тодд, как я тебя понимаю, — Перри неловко улыбнулся, стараясь скрыть подступающие слезы. — Серьезно? — Да, — он кивнул, — я понимаю, что трудно набраться смелости и сказать все напрямую, но это важно. — Ты так сделал? – с замиранием сердца спросил Андерсен. — Еще нет. — Знаешь, я уверен, что в итоге все будет хорошо, и он ответит тебе, — в его голосе слышалась нескрываемая печаль – он не подозревал, что говорил о себе. — Carpe diem, я решился на разговор. И хочу спросить у тебя… — Что же? – Тодд взглянул на соседа, отложив блокнот и с нетерпением ожидая…чего? Он и сам не мог сказать… — Ответит? – сказал Перри. — На что? Ты не задал вопрос, — он неловко рассмеялся, но, встретившись глазами с Нилом, замолк, вникая в суть услышанного. — Задал. Карие глаза с ожиданием сверлили испуганного юношу, к которому резко пришло осознание, отчего по коже пробежали мурашки. Нил бережно взял его ладонь в свою и почти невесомо коснулся губами. Тодд, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, еле смог прошептать едва слышное: — Ответит. Уверенность, сменившая надежду, насквозь пропитала их тела, вливаясь в кровь и сплетая лепестками роз легкие так, что дышать стало проще. За спиной будто выросли крылья, отправляя на небеса, и безграничное счастье заполнило их сердца, бьющиеся в такт. В обнимку они легли на кровать, согреваясь в холодный февральский вечер. В вечер, когда искренняя, всеобъемлющая любовь восторжествовала, когда они ловили мгновение. Лежа на груди Нила, Андерсен шепотом продекламировал: Ты белое пятно на тени жизни, Что дарит свет и греет существо. И Альпы пусть не так же живописны, Как профиль твой, как счастья естество. Впервые ощутил я жар стесненья, Пронесшийся по телу от одной Улыбки ласковой и нежной без сомненья, Твоей улыбки, милой и родной. Впервые пот со лба катился градом, И сердце пожелало громко петь. Впервые все – когда с тобою рядом, Впервые стих, ведь нету сил терпеть. Нет сил терпеть; хочу я без смущения Сказать тебе взаправду пару слов. Сказать, какие чувства отражение, Что кличет разум именем «любовь» — Так говори же, мой Уитмен, -—сказал Перри, поглаживая волосы Тодда. — Обещаю любить до последнего вздоха, — они мягко улыбнулись друг другу, зная, что второй этого не увидит, но почувствует.