Грядка

Июльский ливень утопил латгальские холмы. Грунтовую дорогу размыло в сплошную жижу, по которой упрямо полз старый автобус. Водитель, в поту и в основном матом, сражался с выскальзывающим рулём. С громким пыхтением автобус привалился к покосившемуся знаку и, с шипением, распахнул двери. В хлюпающую грязь брезгливо выпрыгнула девушка лет шестнадцати, натягивая капюшон. Автобус, взревев мотором, покатил дальше, обдав бывшую пассажирку вонючим дымом. От вчерашнего ливня поднимался густой пар, солнце палило уже немилосердно. Словно из-под земли появилась приземистая, полная бабка и, всплеснув руками, заголосила: — Внученька приехала! Девушка с радостным возгласом кинулась обнимать бабушку. И тут же ахнула — старушка сжала её в объятиях с неожиданной, медвежьей силой. — Бабуль, ты меня задушишь! — смеясь, выдохнула девушка, осторожно обнимая её в ответ. — Ой, да что ты! Такая худенькая! Это не дело. Пойдём скорее, у меня всего наготовлено и пирожков напекла — со шпиком, и с вареньем… Под непрерывный бабушкин говор они двинулись к видневшимся неподалёку домам, по-прежнему пробираясь по раскисшей дороге. Улиц было несколько, но жилых домов — совсем мало. Обычная вымирающая деревенька, каких в этих краях много. Единственное, на что гостья обратила внимание, — несколько круглых дыр в земле вокруг дороги. От столбов, вероятно. От калитки до дверей вела дощатая тропинка, по которой бабка проворно засеменила. По обеим сторонам тянулись буйные заросли по пояс. Из земли торчали оранжевые макушки — их можно было принять за морковь, будь они хоть впятеро меньше. В доме же было чисто и уютно. В кухне на подоконнике дремала трёхцветная кошка, она лишь приоткрыла на вошедших один, светло-зелёный глаз. Гостья тут же оказалась за столом, который ломился от блюд. Воздух густо пах тёплым ржаным хлебом и душистым тмином. В центре красовалась пышащая паром картошка в кастрюльке, накрытая белоснежным, льняным полотенцем. Рядом, на большом блюде, лежали толстые ломти тминного сыра и буханка тёмного рупьмайзе, от которой бабка уже отрезала душистую горбушку. В глиняной миске горкой вздымался варёный серый горох, щедро перемешанный с золотистыми кусочками шпика. В маленьких мисочках манили прохладный творог со сметаной и румяная селёдка, укрытая кольцами лука. А на самом краю стола, словно драгоценность, стояла вазочка с тёмно-коричневыми пипаркукас и липкими домашними ирисками, терпеливо ожидая своего звёздного часа. — Пока всё не съешь, из-за стола не пущу! — шутливо погрозила бабка пальцем и с шумом плюхнулась на табурет, укрытый расписной накидкой. В разговорах о школьных успехах внучки и делах в семье время пролетело незаметно. Внучка чуть обиженно допытывалась, почему бабушка не приглашала её раньше. На что та сразу включала глуховатую и отмахивалась: мол, не по возрасту с дитём возиться, да и за хозяйством следить нужно, да и вообще детей тут нет, скучно было бы. Вечер стремительно сгущался. До темноты оставалось ещё с полчаса, а бабка уже засуетилась и выскочила на двор. Внучка тоже вышла на крыльцо, вдыхая свежий, пахнущий остывшей землёй воздух. Где-то недалеко залаяла собака, ей ответила другая, и грубый окрик успокоил обеих. Где-то с дальней улицы глухо донёсся петушиный крик. Всё вокруг затихало слишком быстро. Бабка, кряхтя, запирала ставни. Удивляясь этому, девушка обошла дом и нашла с другой стороны дощатую дорожку к туалету; тот скромно стоял в конце огорода, скрываясь в буйной, потемневшей растительности. — Неужели ближе нельзя было туалет поставить? Ночью, пока дойдёшь, ещё шею свернёшь, — ворчливо заметила внучка подошедшей бабушке. Та вытирала руки о подол юбки, беспокойно бросая взгляды на опустевшую улицу. — Какой туалет ночью?! Сдурела? Вон ведро есть в кладовке. Сходи, если надо. Я и сама туда хожу. Вот ещё, ночью снаружи шляться! Внучка ошарашенно уставилась на бабушку. — Ведро-о-о… — А что такое? Вон унитазы у вас, городских, — почти то же самое. Да ты не стесняйся! Я утром вынесу. А из дома ходить ночью даже не вздумай! — А что? Ночью черти утащат и съедят? — ехидно спросила внучка, но смех застрял у неё в горле. Бабка не просто перекрестилась — она судорожно, с настоящим ужасом в глазах, отшатнулась. — В дом! — отрезала бабка, и её голос не допускал возражений. — Уже темнеет. Я гляну, все ли в хлеву, и постелю тебе кровать. Решив ни за что не вставать с мягкой постели, девушка недооценила коварство чая, который с удовольствием пила вечером. Чай по бабушкиному рецепту был заварен из веточек вишни и имел невероятный аромат и вкус. Тихо, под аккомпанемент громогласного храпа из соседней комнаты, она скользнула к двери и натянула бабушкины галоши — те самые, из обрезанных резиновых сапог. Дверь открылась бесшумно, и в сени тяжёлой волной влился ночной воздух, густой от запаха мокрой травы и земли. Полная луна светила достаточно ярко, и доски тропинки отливали влажным блеском. Было не просто тихо, а пусто. Ни шелеста, ни зова птицы, ни переклички псов. Опасаясь поскользнуться в великоватых галошах, девушка шаркала, не отрывая подошв, как по льду. Доски под ногами жили своей жизнью: они не просто скрипели, а издавали странный, влажный звук, будто под ними кто-то шевелился. Наконец она добралась до туалета. Внутри было темно, но лунного света, сочившегося сквозь щели, хватало. Собираясь выйти, она замерла: снаружи раздался мягкий хлопок и глухой удар, словно на сырую землю шлёпнулся тяжёлый мешок. По спине у девушки пробежали ледяные мурашки. Волки? Соседская собака? Она прислушалась. Тишина стояла густая, звенящая, давящая на барабанные перепонки. Решив, что лучше рискнуть, чем просидеть здесь до рассвета, она приоткрыла дверь и высунула голову. Ничего. Трава стояла неподвижно, залитая лунным светом. Осмелев, она вышла полностью. Мысль о крике казалась теперь смешной и ненадёжной, но другой защиты не было. И она, не меняя тактики, тем же шаркающим шагом двинулась обратно. Внезапно ночь вокруг ожила. Учащённое, лихорадочное шуршание возникало то тут, то там, и тёмные заросли неестественно вздрагивали. "Крысы, — тут же с облегчением подумала она, — просто крысы хозяйничают в бабушкиных посадках". Успокоив себя, девушка уставилась под ноги, стараясь идти быстрее. У самой двери она дёрнула ручку сильнее, чем нужно. Железный крючок на косяке ударил по двери. В мёртвой тишине звук прозвучал как выстрел. И тут же сзади, в самом эпицентре шорохов, что-то рванулось с места. Тяжёлое, влажное шуршание набирало скорость, направляясь прямо к ней. Не думая, девушка влетела в сени и с размаху захлопнула дверь. В ту же секунду в дерево с глухим шлепком ударилось что-то, словно в дверь швырнули снежок. Послышалось тихое, ядовитое шипение, будто на раскалённую сковороду плеснули водой. Дрожащими руками она набросила крючок и прислонилась к косяку, затаив дыхание. Из бабушкиной комнаты не доносилось ни звука. Даже храп смолк. Добравшись до кровати, девушка сжалась под одеялом. Дрожь стала такой сильной, что зубы выбивали дробь. Она лихорадочно искала нормальное объяснение, но единственное, что приходило на ум, была демоническая сущность из самых недр ада, выползшая на поверхность по запаху человеческих душ. Утром девушка проснулась от яростного свиста чайника и уютного бряканья посуды на кухне. Воздух был густ от запаха крепкого кофе и свежей выпечки. Она, нежась, потянулась в тепле постели — и тут же вздрогнула, обжегшись о воспоминание о ночном кошмаре. Девушка встала и начала одеваться, пальцы всё ещё не слушались и предательски дрожали. Но едва она переступила порог кухни, бабушка огорошила её столом, вновь уставленным яствами. — Ой, а что ж ты так спозаранку, внученька! Спала бы да спала себе. А я вот корову в поле проводила, да и думаю: проснётся мой ребятёнок, а у меня для него ни крошки! — Бабка тараторила без передышки, словно заведённая механическая игрушка, а кошка, крутясь вокруг её ног, вторила ей скрипучим мяуканьем. — Бабуль… а ты… — девушка запнулась, чувствуя, как краснеет. Признаться в ночном похождении было так же стыдно, как в детстве в разбитой вазе. Да и при ярком-то солнце всё это казалось глупым сном. — Может, тебе помочь с огородом? Я смотрю, там бузина непролазная, — выдавила она наконец и ужаснулась собственной идее. Тут же бесстыжая память прокрутила ей тот самый, леденящий душу шорох в зарослях. — Да ну, какой огород! Я в теплицах ещё до дождя управилась. Ты куда в такую грязь! Утонешь! Тю! Лучше после обеда в магазин сходим. Сегодня завоз, глядишь, пряники свежие привезли. А я знаю, какие ты любишь! В окно постучал огромный кулак. Бабка, хмурясь, выглянула и махнула рукой. Девушка отпрянула к стене. В кухню, кряхтя, ввалился долговязый, сутулый мужик в пропылённой спецовке. От него несло перегаром и тиной. Гость мельком взглянул на девушка, кивнул и, как нищий на святыню, уставился на бабку. — Ну, дела… Задержался малость, с сетями возился, чтоб они провалились… Темень — хоть глаз выколи, а фонарь уже не помощник. Пришлось, значит, принять, — он снова украдкой глянул на внучку и затараторил: — От простуды! Чтоб заразу всякую обезвредить! Ну, и кончилось всё… Выручай, а? Хоть половинку накапай. А как с рыбачки деньжата получу — всё разом верну! Бабка тут же подбоченилась и, как полководец саблю, вытащила из буфета полную бутылку из-под лимонада. — И чтоб пару щук мне завтра приволок. Ты у меня и так в долгу, как в шелку. Мужик аж вспотел от счастья, замахал кепкой и тут же схватился за бутылку. — Верну, верну! Куда ж я денусь-то! Бабка сунула ему бутылку и тут же отмахнулась засаленным полотенцем, будто отгоняя назойливую муху. Тот, неловко кивнув внучке, шмыгнул за дверь. — Бабуль! Ты что, самогоном торгуешь?! Девушка не то возмутилась, не то поразилась. Её набожная, как старая проститутка, бабка, оказывается, занимается криминалом, да ещё и в двух сферах сразу замешана. — А чево такова?! — вспылила старуха, с силой ткнув себя кулаком в грудь. — Думаешь, на одну пенсию честная женщина проживёт? На одни таблетки — целое состояние! А с огорода — копейки! Вот и кручусь как могу. А моей шмаковкой еще никто не отравился! Настоящий латгальский самогон, а не паль какая магазинная! — Да я не… — замялась девушка. — А если ментам настучат? — Какие менты?! Участковый? Да он у меня на горшке сидел! Пусть попробует что сказать, я быстро ему былое напомню, так уши надеру, что забудет, как мамку звали и за каким хлебом папка ушёл! — Ладно… — девушка замолкла, и вдруг вопрос вырвался сам: — А что, у вас тут по ночам бродячие псы бегают? Бабка, стоявшая к ней спиной, застыла. Пауза повисла плотная и тяжёлая. Она медленно повернулась. Её лицо стало пустым. — Что ж такое? — прошептала она, и голос её был ровным и холодным. — Неужели не понимаешь, какая дрянь в темноте ползает? Пострашнее собак. Ты туда не суйся, и все будет хорошо! Внучка, подозрительно косясь на бабку, присела за стол. Кошка тут же вмиг оседлала её колени, утробно мурлыча и вминаясь в живот, словно в куст валерианы. Собираясь в магазин, обе принарядились. Перед выходом бабка зарулила на кухню, вытащила из шкафчика бутыль и пару рюмок. Со щелчком отогнула пробку, с ловкостью бармена налила две стопки прозрачной шмаковки, одну лихо опрокинула себе за воротник, подцепила пирожок и откусила добрую половину. Внучка с недоверием смотрела на это. Бабка, не переставая жевать, кивнула на вторую рюмку. Строить из себя невинность смысла не было. После того как мать застукала её с коктейлем в компании старшеклассников, бабка тут же была поставлена в известность. Стесняясь, внучка выпила. Жидкость обожгла глотку огненной волной, в груди взорвался вулкан. — И зачем такая ядрёная? — просипела она, осушив заварник и утирая слёзы. — Для профилактики! Вы, городские, сырую воду хлебаете — разве ж это дело? А теперь — в путь! Бабка вышла первой и замерла на крыльце, медленно поводя головой, словно танк, сканирующий местность. Куст малины вздрогнул — и бабка дёрнулась. Но когда оттуда с треском выпорхнула сорока, она лишь сплюнула и смачно обозвала птицу. — Всё. Не отставай. Внучка так и сделала. Сама не желая того, она вглядывалась в буйную растительность по сторонам дорожки, пытаясь разглядеть… И ей показалось, что она увидела в глубине что-то тёмное, скользкое, мелькнувшее между стеблями. "Надо будет выжать из бабки ответы, когда та не сможет отвертеться", — твёрдо решила она. Дорога заметно просохла. Дул лёгкий ветерок, и многие селяне вышли из домов. С каждым бабка здоровалась и обязательно притормаживала, чтобы продемонстрировать внучку, словно выставочный трофей. — Ага, шестнадцать уже! Умница, вся в меня! Вот, наконец-то, к старой бабке приехала! Внучка только улыбалась и молчала, слушая, как бабка разливается словно на торгах. У магазина они снова столкнулись с утренним гостем. Тот, уже в компании двух других местных мужиков, о чём-то горячо спорил на углу. Едва завидев бабку с внучкой на буксире, троица мгновенно растворилась в переулке. — И эти у меня в долгу, как в шелку, — буркнула бабка. — Ничего, придут. Я с них три шкуры спущу. Она распахнула обшарпанную дверь, внучка проскочила следом, и тяжёлая дверь на пружине оглушительно грохнула, словно захлопнувшаяся ловушка. Помещение не первой и даже не второй свежести выглядело своеобразно. Но пахло приятно свежим хлебом и конфетами-барбарисками. Из-за прилавка, словно из прошлого века, выскочила тучная тётка, раскрашенная по моде тех времён, с волосами, выжженными химией и взбитыми в высокую причёску. Она прищурилась на вошедших. — Да никак с внучкой! — прогремел её голос, мощный, как звук колокола. — Ну, наконец-то вживую свою красоту показала! А то все хвастается, да хвастается! Бабка выпятила грудь и расправила плечи, став похожей на кобру. — Да вот. Ну и скажи, что краса и умница! Я так и сразу мамке ее и сказала, что дите в меня уродилось, как только родилось. Отсыпь пряников моих, пока не сглазила! Внучка зарделась под умильным взглядом продавщицы. Та, не торопясь подчиняться, оперлась на прилавок локтями, и внушительных размеров грудь уместилась между ними. — А слыхала, вчера-то что творилось! — сразу перешла к главному продавщица. — Тех туристов, с палатками… и след простыл! Только палатки остались. — Да не может быть! — бабка с драматическим отчаянием прижала руки к груди. — Господи, да что ж творится-то! Неужели их не предупредили?! — Запретить никак не могут. Сами и виноваты. — Жалко, дураков… — с неподдельным сожалением покачала головой бабка. — Лучше б уж как-нибудь иначе… — То-то и оно, — продавщица бросила на внучку быстрый, оценивающий взгляд и передёрнула плечами. — Кстати, селёдка нынче солёная — объедение. Брать будешь? Пока бабка закупалась, внучка, переминаясь с ноги на ногу, мысленно составляла список странностей. Идя домой, она разглядела глубокие борозды. Они пересекали дорогу в хаотичном танце — вдоль, поперёк, по диагонали, будто кто-то гигантский и безумный водил по грязи огромной кистью. Там, где должен был быть след от тракторного колеса, застыла гладкая, словно отполированная канавка. Дело было нечисто. Оставалось лишь понять, насколько. Дома бабка суетливо принялась заниматься хозяйством. Собравшись с духом, внучка направилась на кухню, решив прижать бабку и вытрясти всё, что та скрывает. Кухня оказалась пуста. Бабка ушла в подполье. Буквально. Посреди пола зияла чёрная дыра, из которой доносилось шуршание и влажное хлюпанье. От этого у внучки волосы встали дыбом. Она отпрянула — и наступила на проклятую кошку. Та взвилась с пронзительным визгом. Из подвала донёсся глухой удар, звон разбитого стекла и что-то на латышском. Из чёрной дыры наверх выпрыгнуло нечто бесформенное и грузно шлёпнулось на пол. Кошка в панике вылетела в окно. Внучка была готова последовать за ней. Из люка, пыхтя и отдуваясь, поднялась бабка, неся в подоле юбки осколки разбитой трёхлитровки. Внучка выдохнула. Бабка была цела. Напугавший мешок приоткрылся, и из него игриво высунулась красная свёкла размером с футбольный мяч. Бабка подхватила мешок и понесла его к столу, на ходу доставая овощи. Если свёкла была размером с футбольный мяч, то кочан капусты был больше пляжного мяча, которым любят играть в воде дети. Следом на столе появились две редиски размером с бабкины кулаки. Бабка хитро прищурилась на внучку и поманила её пальцем. Внучка подошла, пока бабка сморкалась в носовой платок. — Кажется, твоё средство от заразы не очень-то помогает, — сказала внучка, не отрывая взгляда от тёмного провала. Бабка от чего-то вздрогнула и, пряча платок в карман кофты, ответила: — Помогает! Ещё как! А сбегай на огород нарви укропу да зелёного лучку. Только старые перья не бери, они жёсткие. Молодые щипай. А я холодного супа сейчас как наготовлю… — На всю деревню. — закончила внучка, разглядывая овощи и осторожно трогая их пальчиком. Овощи оказались настоящими. — Дай бог, чтобы на завтра осталось. Ты маленькая любила холодник. А летом это самое то. Бабка, не отрываясь от кромсания капусты, локтем подтолкнула к внучке очередную стопку. Та, вздохнув, опрокинула её и снова прилипла к чайнику, пока бабка бдительно следила, чтобы "лекарство" достигло цели. В ярком солнечном свете огород казался безобидным. Но теперь внучка знала, куда смотреть. Она сразу направилась к калитке, к тому месту, что заметила в первый день. Да, вот они — из рыхлой земли проглядывали оранжевые бока ещё одного исполина. Морковь, торчащая из земли, была такой же рекордсменкой по размеру среди овощей, как и остальные. — Каво ты там ищешь?! — голос бабки пробил воздух, словно удар грома. Внучка вздрогнула и едва удержала равновесие на скользких досках. Бабка стояла на крыльце, прижимая к боку таз с нашинкованной капустой. — Да никак не пойму, откуда у тебя такие гиганты растут? — с наигранным смехом сказала внучка. Бабка выгнула грудь, словно принимая медаль, и ответила: — Вот обожди, яблоки поспеют! Бабка, подбоченясь, направилась к хлеву скользящей походкой, откуда доносилось визгливое хрюканье будущего рождественского ужина. Внучка, тем временем, двинулась вокруг дома за зеленью. Она уже почти привыкла к размерам укропа и лука, но с досадой разглядывала пустой куст малины. Гигантские ягоды она бы съела не раздумывая. Вернувшись, она застала бабку в разгаре кухонной баталии. Под аккомпанемент звякающих кастрюль внучка водрузила зелень на единственный свободный угол стола и устроилась в засаде рядом с кошкой, спящей на подоконнике. И как только бабка вздохнула и взялась за тряпку, внучка, глядя ей прямо в спину, чётко спросила: — Бабушка, а что случилось с теми туристами? Бабка застыла, как монумент. Несколько секунд она изображала полную безжизненность. — Ба-а-аб? — Ась?! — наконец выдавила она, с наигранным испугом поворачиваясь. — Ой, внученька, ты что это? Поздно ты ко мне приехала, вся малина на варенье ушла! Хочешь малинового варенья? У меня хоть банку съешь, мамка-то твоя таким не балует! И, не дожидаясь ответа, она сделала резкое движение к люку погреба, как лиса в нору. Но внучка была быстрее. Она вскочила на деревянную крышку, перекрыв путь, и уперла руки в боки, копируя бабкину боевую стойку. — Так что с туристами? — не отступала внучка. — А то я вот ночью звёзды считать собиралась. Лицо бабки приобрело землистый оттенок. Она судорожно сглотнула и, схватив тряпку, принялась яростно тереть и без того чистый стол. Зарокотал гром, заставив вздрогнуть обеих. Внучка поспешила закрыть окно. — Съели… — прошептала бабка, не глядя на внучку. — Туристов этих… На удобрения все пошли. Внучка нахмурилась, перебирая в уме местную фауну. Кроме комаров да клещей, в здешних лесах никого и не водилось. — У вас тут что, каннибалы? — Дурная, что ли?! — бабка аж взметнула свою боевую тряпку и с новой силой набросилась на боковины газовой плиты, под которой булькала кастрюля со свёклой. — Природа у нас тут такая… Туорпи их, дураков, сожрали. Внучка замерла, оперевшись о стол. Она уставилась в бабкину спину, в которой читалось и напряжение, и непонятная покорность. Грянул новый раскат грома, уже прямо над крышей. — Так, — сказала внучка тихо, но чётко. — Допустим, сожрали. А кто убил? Бабка повернулась к ней медленно, как огородное пугало на шарнирах, и застыла, уставившись пустым взглядом. — Так, — её голос был ровным и безжизненным. — Они и убили. В наступившей тишине было слышно лишь бульканье кастрюли. Сверкнула молния, осветив комнату на мгновение мертвенно-белым светом. Кошка бесшумно спрыгнула с подоконника и юркнула в корзину лежащую в тёмном углу. — Бабушка… — голос внучки дрогнул. — Ты в себе? Ты понимаешь, что говоришь? — А что я? — бабка дрожащими руками принялась складывать тряпку, будто это была накрахмаленная салфетка для парадного сервиза. — Мы тут привычные. Видела бы ты, что творилось, когда немцы сунулись. Да с них-то все и началось, как я помню. На дом обрушился ливень. Мощные, тяжёлые струи остервенело хлестали по крыше. Внучка отшатнулась от стола. Всё — от гигантских овощей до ночных шорохов — сложилось в единую, ужасающую картину. Теперь она все поняла. И в первую очередь, что эта деревня — дурдом на выселках. А туристов убили глисты. Руки не мыли, мясо сырым ели вот и померли. Сбор вещей занял несколько минут. За окном бушевала настоящая стихия, дождь лил стеной, превращая мир в мутное, хлюпающее месиво. У двери внучка остановилась, швырнула на пол сумку и натянула плащ. Плевать на этот ливень. Плевать на всё. Она свалит сейчас же, пусть пешком. Любой маньяк-дальнобойщик страшил меньше, чем эта деревня. Главное — не остаться. Не повторить судьбу туристов. Мысль о том, что её тело сожрут трупные черви… Нет! Только кремация! В проёме кухонной двери, словно тёмное предзнаменование, показалась бабка. — Куда собралась?! В такую-то погоду! — Не сахарная! Не растаю! — внучка отчаянно пыталась вставить ключ в замочную скважину. — С ума сошла, дурёха?! — просипела бабка. — Там же туорпи! После дождя они наверх вылазят! — И что? — девушка злобно оскалилась. — Съедят? В голове мелькнуло детское воспоминание: мамин насмешливый голос и её собственный, давний ужас перед червями на асфальте после дождя. И старая, полузабытая бабушкина сказка про невероятную дуру, которая из ящика выпустила всю эту дрянь в мир. — Не съедят, так покалечат! — Бабка, не двигаясь с места, лишь сжимала и разжимала кулаки. — Опять твои страшилки! — фыркнула внучка. Одним резким движением она откинула массивный засов, с силой распахнула дверь и остолбенела. Мозг отказывался верить глазам. Девушка перестала чувствовать ноги, по спине пробежал ледяной ток. Проливной дождь скрыл почти всё в белесой пелене. Но видимости хватило. На дороге, лежала громада тёмного, сегментированного тела, толщиной с фонарный столб. Она плавно, как густая смола, потекла вперёд. Вокруг копошились такие же, но поменьше, похожие на скользкие, ожившие брёвнышки. А через дощатую дорожку перекинулось нечто вроде пожарного рукава, но розового, пульсирующего. Распахнутая дверь с грохотом ударила по стене. И замерший у самого порога "рукав" вдруг ожил. Он резко изогнулся, и тупая, лишённая глаз голова нацелилась и плюнула. Внучка рефлекторно отпрянула. Плевок шлёпнулся о внутреннюю сторону двери. На крашеном дереве с громким шипением вскипела чёрная, дымящаяся язва. В памяти, как удар током, вспыхнуло: ночь, тот самый глухой удар "снежка" и едкое шипение. И в тот же миг вся дорога пришла в движение. Гигантские дождевые черви изогнулись со змеиной гибкостью. Десятки слепых, влажных голов туорпи медленно покачиваясь, повернулись. Они не видели. Но они чувствовали вибрацию звуковых волн и тепло тела живого существа, нарушившего их дождевой ритуал.