Связанные тишиной

Тишина в его комнате была обманчивой. Снаружи доносился привычный шум — голос отца из-за двери, гул машины на улице. Но внутри, под черепной коробкой, бушевал иной, оглушительный хаос. Не барабанная дробь в ушах, а колючая дрожь под кожей, напряжение каждого мускула, слишком частое биение сердца, которое не всегда было его собственным. Он замер посреди комнаты, тщетно пытаясь совладать с непокорными шнурками. Петля, ещё одна… Затянуть. Простое действие, казалось бы. Пальцы одеревенели, а на самой границе сознания, как сквозь толщу мутного стекла, просачивалось чужое раздражение. Едкое, словно комья серы. Кто-то задыхался в пробке, и ярость от собственного бессилия, от приторного запаха перегретого асфальта и ядовитых выхлопов, сдавила горло Стайлза невидимой рукой. Он отпустил шнурки. Зачем куда-то идти? Всё равно везде они. В школе было невыносимо. Сидя за партой, он вдруг захлёбывался волной чужого безотчётного восторга. От кого-то, кто смотрел в окно на солнце. Это было похоже на удар током — стремительное головокружение, вспышка тепла в груди, не принадлежавшая ему. А мгновение спустя эйфорию сменяла тягучая, безысходная тоска, просочившаяся по другой, невидимой нити. Тоска была густой, как нефть, она заполняла лёгкие, лишая возможности дышать. В отчаянной попытке удержать себя в своём теле, в этом кресле, в стенах ненавистной классной комнаты, он судорожно вцепился пальцами в край парты. Мир вокруг терял чёткость, расплываясь в акварельном пятне чужих переживаний. В коридоре было не протолкнуться: он едва успевал уклоняться от хохочущих одноклассников. Звуки их смеха доносились искажённо, словно из глубокого колодца. А внутри в это время нарастал дикий, животный ужас. В ноздри ударил запах мокрой шерсти и прелой листвы. Кто-то боялся — глупо, по-детски, до тошноты. И этот страх становился его собственным. Он останавливался, прислоняясь лбом к холодной стали шкафчиков, и терпеливо ждал, когда это пройдёт. Но ничего не проходило. Одно чувство сменялось другим, как в тупом кино, где он был и зрителем, и главным героем, и всей съёмочной группой сразу. Дома он смотрел на свои руки, неподвижно лежащие на клавиатуре ноутбука. Он пытался играть. Но музыка рассыпалась на отдельные, бессвязные ноты, отказываясь складываться в мелодию. Вместо этого в висках пульсировал чужой гнев, ровный и методичный, словно барабанная дробь. Он захлопнул крышку ноутбука. Тишина не приносила спасения. В тишине он слышал самое страшное — собственное одиночество, которое больше не было всецело его. Оно было усилено, помножено на пять, пропитано чужим отчаянием и выгоревшим, ледяным цинизмом. Он опустился на пол. Ковёр был шершавым и реальным. Он прижался к нему щекой, отчаянно пытаясь найти опору в тактильных ощущениях, в запахе родного дома, в остатках собственной идентичности. Но его собственные чувства были такими далёкими, приглушёнными — будто их заглушили чужими. Он попытался закричать. Просто чтобы услышать собственный живой голос. Убедиться, что он ещё существует. Но звук застрял где-то глубоко внутри, погребённый под тяжестью чужих мыслей. Из его горла вырвался лишь сдавленный, беззвучный стон. Он лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел в потолок широко раскрытыми глазами, а внутри разверзалась та самая бездна — тёмная, безмолвная и невероятно, смертельно прекрасная.

***

Скотт перехватил его у шкафчиков после занятий. — Стайлз! Эй, давно не тусовались. Может, заскочим куда? Кино, или просто поболтаем? Стайлз медленно повернул голову, будто через силу. Взгляд был стеклянным, устремлённым куда-то сквозь Скотта. — Слушай, я вижу, что что-то случилось. Ты можешь мне рассказать. — Скотт, не в силах больше выносить эту отчуждённость, коснулся его плеча. Прикосновение стало электрическим разрядом. Стайлз отдёрнулся, резко отпрянул и спиной врезался в металлический шкафчик. Грохот заставил обернуться нескольких проходивших мимо учеников. Он стоял, прислонившись к холодной стали, и дышал часто, поверхностно, загнанно, судорожно ловя воздух широко открытым ртом. — Что? Что случилось? — Скотт отступил на шаг, подняв руки в примирительном жесте. — Нет… — выдохнул Стайлз, отворачиваясь и сжимая ремень рюкзака до побелевших костяшек. — Всё в порядке. Я справлюсь. Потом. Может быть. Он оттолкнулся от шкафчиков и почти бегом направился по коридору не оглядываясь. Позже, на парковке, его настиг Айзек. Он подошёл, всё ещё одетый в пропитанную потом, травой и пылью форму для лакросса. — Стайлз. Ты как? Тебя почти не слышно. Удушливый запах ударил в нос — едкий, кисловатый аромат чужого пота, чужой усталости. "Это от меня так пахнет?" — промелькнуло в голове у Стайлза, пока он отчаянно пытался не дышать. — Нормально, — пробормотал он, глядя куда-то мимо Айзека, стараясь говорить быстро и безразлично, чтобы тот поскорее отстал. — Просто устал. Всё окей. Айзек кивнул, не настаивая. Но в этот миг по одной из нитей, тонкой и хрупкой, ударила волна воспоминаний. Не образ, а ощущение. Глухой удар по лицу. Запах перегара и дешёвого одеколона. Острая, унизительная боль и леденящий страх. Чужая боль обрушилась на него, как грузовик с дровами из любого фильма про катастрофы. Стайлз резко отвернулся, с трудом сглотнув вязкий ком в горле. — Ладно… Береги себя, — тихо сказал Айзек и ушёл. Машину Питера — тёмную, дорогую, как и все, что он приобретал — Стайлз заметил, когда шёл по обочине в сторону дома. Она притормозила рядом. — Садись. — Голос Питера не допускал возражений. Он выглядел бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами. Стайлз попытался было пройти мимо — иметь дело с Питером и для здорового-то человека имеет не самые хорошие шансы, — но Питер резко распахнул дверь и грубо схватил его за локоть. Прикосновение обожгло электрическим разрядом. Стайлз застыл, все мускулы напряглись до дрожи, взгляд остекленел. Питер тут же разжал пальцы, словно обжёгшись, и лишь отрывисто кивнул головой в сторону салона. — Садись, я сказал. Не заставляй меня участвовать в этом дурацком противостоянии характеров. Спойлер — ты не победишь. Когда Стайлз молча устроился на пассажирском сиденье, Питер с силой захлопнул дверь, сел за руль и рванул с места. — Знаешь, что меня больше всего задрало в этом всём? — начал он, не глядя на Стайлза, резко поворачивая руль. — Твои сны воняют, Стилински. Буквально. Старыми носками, пиццей и страхом перед выпускными экзаменами. Я не могу спать. А этот твой приятель, он постоянно скулит. Переживает за своего беспечного дружка. Это невыносимо. Оу, он привёз его к клинике Дитона. Вытолкнул из машины тем же манером — без прямого контакта. — Иди. Поговори с этим травником. Мне надоело быть свидетелем твоего саморазрушения. Дитон, увидев Стайлза на пороге, вздохнул и жестом велел Питеру ждать снаружи, на что тот лишь фыркнул, прислонился к стене и достал телефон, демонстративно игнорируя происходящее. Да уж, самый взрослый во всей их компании. Кто бы мог подумать. Внутри пахло медикаментами и латексом. — Стайлз, — тихо начал Дитон. — То, что с тобой происходит... Я не могу это остановить. Но я могу дать тебе кое-что, что поможет укрепить твои собственные барьеры. Немного. Он протянул два маленьких тёмных флакончика. — Настойка. Не больше пипетки перед сном. Она горькая, но... она должна помочь. Стайлз? Тебе нужно найти способ заземлиться. Хороший совет, но Стайлз сейчас бы предпочёл что-то более конкретное. Питер молча отвёз его обратно и высадил у дома. Не сказал ни слова, что удивительно. Он всегда был на втором месте по болтовне. Стайлз поднялся в свою комнату и посмотрел на флакончики. Последняя соломинка. Он отмерил половину пипетки и капнул под язык. Терпкий вкус разлился по рту. Через десять минут его начало мутить. Ещё через пять он уже стоял на коленях перед унитазом, и его тело судорожно выворачивало наружу всё содержимое желудка вместе с призрачной надеждой. Обессилев, когда спазмы прекратились, он не смог подняться. Он сполз на кафель ванной комнаты и прижался лбом к холодному, гладкому краю ванны. Холод был единственным, что он чувствовал чётко. Единственным, что принадлежало только ему. Он сидел там в полной тишине, слушая, как его собственное сердце бьётся в унисон с другими, и отчаянно надеялся, что его никто и никогда не найдёт.

***

Он не пошёл в школу. Отец оставил записку: "Ушёл на дежурство. Еда в холодильнике. Позвони, если что. Не прослушивай рацию!". Стайлз перечитал её трижды, прежде чем смысл слов достиг сознания. Бумага пахла бумагой. Только бумагой. Это было почти приятно. Его сознание проваливалось в странное место — не сон, а небытие, где время тянулось, как густой мёд. Потом выныривал — весь мокрый от холодного пота, его била дрожь. Но, чтобы согреться, требовалось усилие. Поднять руку, натянуть одеяло. Проще было лежать и смотреть в потолок, пока озноб не проходил сам собой, сменяясь новым приступом жара. Потом он перестал просыпаться. В какой-то момент сознание предприняло слабую попытку вынырнуть на поверхность, и он слабо, изнутри, поморщился. Не хотел. Было тяжело. Горячо. Он казался зажатым между двумя источниками невыносимого жара — будто его приковали к раскалённой печи с одной стороны и к духовке — с другой. Душно. Нечем дышать. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось, было ватным и чужим. Как только он приоткрыл рот, чтобы сделать глоток воздуха, к его губам прижались чужие. Жёсткие, прохладные. В рот влилась вода, такая холодная. Она обожгла пищевод. Он попытался сглотнуть, и это далось ему с невероятным трудом. Рывок. Кто-то грубо дёрнул его вниз, обратно, в эту духоту. И он… перестал сопротивляться. Зачем? Какой в этом смысл? Разве есть что-то, ради чего стоит двигаться? Мысль была вялой и безучастной. Может, не просыпаться — и правда лучшая идея. Он снова провалился. В снах не было образов. Только ощущения, прыгающие как статическое электричество. Запах кожи. Одной — с оттенком дыма и старой книги. Другой — с нотками пота, земли и металла. Третьей — сладкой, как испорченный мёд. Они сменяли друг друга, перемешивались, и он тяжело дышал в такт этому хаосу. Он проснулся. По-настоящему. Первым делом он понял, что мокрый. Весь, с головы до ног. Пот струился по вискам и стекал по спине липкими ручейками. Зажатый в тиски двух тел, он лежал неподвижно. Дерек с одной стороны, разгорячённый и плотный. Питер — с другой. Вот почему он чувствовал себя связанным. Их руки и ноги сплелись вокруг него в живую, крепкую клетку, держа его на месте. Он сел и медленно перевёл взгляд. В центре комнаты, на полу, образовалась причудливая куча тел. Скотт, Айзек. Все вперемешку, как щенки в одном гнезде. Закутавшись в его старые, растянутые толстовки, футболки и одеяла, сброшенные с кровати, они дышали почти в унисон: глубоко и ровно. И он дышал. Впервые за долгие недели воздух входил в лёгкие полной грудью, не встречая преград. Не было гула. Не было давящей тяжести. Была только усталость. Глубокая, но чистая. Его собственная. Он попытался пошевелиться, сделать хоть малейший вздох поглубже. И тут же рука Питера сжалась вокруг его запястья и дернула назад, прижимая его обратно к матрацу. — Лежи, — прорычал Питер прямо ему в ухо. Его голос звучал хрипло от сна, но с неизменной едкой насмешкой. — Нынешние подростки совсем разучились просить о помощи. Иногда достаточно просто это сделать. Стайлз ничего не сказал. Не было сил. — Чёртова королева драмы, — с насмешкой, но без настоящей злобы выдохнул Питер; его дыхание коснулось кожи Стайлза. — Мальчишка. Они стали стаей, чья связь превосходила все остальные. Но, вопреки всему, продолжали жить, как люди. Стая должна держаться вместе. Стайлз позволил рукам Питера и Дерека сжаться вокруг него ещё крепче. Позволил тяжести их тел пригвоздить его к кровати. Позволил общему ровному дыханию стаи убаюкать себя. Это не было счастьем. Это была передышка. Хрупкая, выстраданная, пропитанная запахом псины и пота. Но она была. И впервые за долгое время этого было достаточно.