aching

неловкий скрип кровати и половиц, бушующая погода за распахнутыми настежь дверями балкона и окон, резкие удары кожи о кожу с одинаковой периодичностью и дрожащий кадык от пожирающих ощущений. почему? почему снова позволил этому случиться? почему оказался подмятым и принимающим, почему разрешил касаться каждого сантиметра тела и оставлять на нём следы? мерзость. отвратительно и до отвращения хорошо же. и если снова забыть случившееся получится, то смыть с себя липкость чужих пальцев, холод колец, оставляющий почти реальные ожоги, и крикливую любовь, растекающуюся по лицу и телу, пытающуюся проникнуть глубже, залезть под кожу, и переливающуюся во влажных зелёных глазах, – нет. из груди вырываются мятые, как вздёрнутое постельное, стоны. серёжа не видит перед собой ничего толком, только чувствует, чувствует, чувствует. каждый новый толчок всепоглощающим взрывом лопает шарик ощущений, заливая всё тело красками, а комнату шумным и сиплым дыханием. — не пойму — ты выдавливаешь из себя стоны или ими давишься? серёже жизненно необходимо ответить, выплюнуть что-то колючее и грубое, чтобы диму осадить, чтобы больше не позволять бросать подобное в свою, и без того уязвлённую, сторону. но не выходит. из широко раскрытого рта вылетает лишь громкий, от резких движений димы, писк и протяжное мычание. когда за шею хватаются и вдавливают носом в кровать, нависая всем телом, серёжа протяжно воет, то звонко и мелодично, то глухо и прерываясь. связки болезненно жжёт, конечности сводит лёгкой судорогой. — и после этого ты говоришь, что ты не шлюха? — дима довольно смеётся, и сережа готов поклясться душой и телом, что на лице его застыла лукавая улыбочка во всю ширину ряда зубов, — как-как любишь? погрубее? ответить. плюнуть чем-то кислым и острым в ответ. но язык снова заплетается, а севший голос, непрекращающимися стонами и околоплачем выдаёт невозможность возразить. серёжа с трудом откидывает колкости подальше, ежесекундно напоминая себе о приспущенных джинсах димы, случайно царапающих кожу и доходчиво объясняющих: его могут бросить в любой момент, заставляя или унижаться пуще прежнего, чтобы дима вернулся, не оставлял серёжу, или беспомощно и пристыженно заканчивать начатое самостоятельно. в момент талию окольцовывают, поднимая и ставя серёжу в коленно-локтевую, а все движения принимают нерасторопный и тягучий характер. толчки не резкие и не быстрые, а методичные и намеренно медлительные. дима вводит до конца. пауза. дима вытаскивает почти полностью. пауза. дима снова вводит до конца. нет, серёже такое точно не нравится. ему вообще не нравится, в каком положении вновь оказался, но, если получается забыться в нескончаемой череде ласк и потерять нить с происходящим, тупо ощущая удовольствие и оргазм, он снова вручит диме своё тело. не даст притронуться к душе, но вверит плоть и утонет в грубой нежности и нежной грубости. из его груди, к огромному удивлению димы, почти не вырывается стонов — серёжа их нервно сглатывает, обкусывая губы и раздражённо ведя бёдрами назад в попытке нарастить темп. и в зарождающейся тишине, несвойственной их сексу, раздаётся звучный шлепок. серёжа вскрикивает и пялится назад — туда, где дима стоит, не двигаясь и заливаясь румянцем, будто переживая его собственный стыд; в зелёных глазах крупными блёстками застыла то ли нежность, то ли насмешка, но серёжа, конечно, будет склоняться ко второму варианту. задница краснеет, чётко обрисовывая контур диминой ладони. — быстрее, блять! — серёжа не терпит, снова стараясь увеличить темп и резкость толчков, но его осаждают ещё одним ударом по ягодице. на этот раз он отчётливо ощущает холод диминых колец и жар его руки; силу, с которой приложились к заднице. излишне громкий стон вырывается из грудной клетки, эхом ударяясь о стены плохо освещённой комнаты. кожа пылает, выказывая серёжину блядскую суть с потрохами. — да больно, сука! входят грубо, насаживая до конца, но также медленно, как и прежде. серёжа сводит плечи и озлобленно опускает голову. — быстрее. — яростно и жёстко, как отрезав, но дима не спешит слушаться, нежными касаниями отсчитывая серёжины позвонки. — чтобы на утро ты снова играл в недотрогу? — дима говорит, медленно передвигая язык и чувствуя, как слабость от чужой уязвлённости растекается где-то рядом с диафрагмой, пока серёжу задевает каждое брошенное слово. но серёжу много что задевает в общем, и решает на что обижаться он сам — диме, зачастую, даже не нужно давать поводов. — блять! — нет, серёж. "блядь" — правильнее. — дима хватает круглые бедра, накрывая ладонями разъярённые и обиженные мурашки, — тебе же не нравится, да? ещё один толчок. серёжа шипит и извивается, словно гадюка, и тщетно старается собрать остатки самообладания. выходит отвратительно — дима делает ещё пару резких толчков, не позволяя сдерживать вскрики. вынудить серёжу вслушаться не получится, но дима попробует ещё раз. и так до бесконечности. — так чего ты хочешь? перед глазами мутно. пелена подступающих слёз не даёт чётко видеть даже собственные руки, сжимающие белую, как костяшки напряженных пальцев, простыню. — просить член и насаживаться так глубоко — это же так по-мужски. — заткнись. — голос дрожит, а уверенности в нём нет никакой. серёжа опешивает, мгновенно жалея, что умудрился что-то из себя выдавить. — хорошо, сучка. но диме и самому тошно от этого насмешливого обращения и использует он его лишь для того, чтобы серёжу разозлить и пристыдить. и ведь заслуженно: сначала серёжа на каждом шагу кричит о любви к женщинам, а после кричит, неестественно извиваясь до щёлканья суставов в диминой постели. резкость диминых движений явно даёт понять: своей неопределённостью и необоснованной злостью серёжа сильно и искренне раздражает. но дима не стремится сделать больно, а пытается достучаться — это серёжа уже не считывает. хотя сделать больно диме всё же удаётся. он толкает серёжу на кровать и спешно натягивает белье и джинсы. когда ширинка застёгнута, а татуированные руки с кольцами хватаются за ремень, серёжа не выдерживает. — дим, пожалуйста. — он говорит тихо и жалобно, будто заставляя себя и через себя же переступая. на этот раз джинсы и белье оказываются на полу под чутким наблюдением серых глаз. комнату снова заполняет шум взвизгов. руки подкашиваются, задница выпячивается и рефлекторно движется на встречу члену, глаза закатываются. серёжа пропускает мгновение, когда оказывается почти лежащим и бросающим стоны невпопад, уже не разбирая, когда его безбожно вдалбливают в кровать, толкаясь во всю длину, а когда впиваются пуще холодеющими кольцами в торчащие рёбра. рука, сжимавшая белёсое дутое бедро, мажет по впалому животу, плавно скользя вниз. обхватывает серёжин член, ведёт по нему вверх-вниз и оставляет пару касаний на головке, но не требовательно, не сильно, почти невесомо и осторожно, скорее дразня и играюче. этого достаточно, чтобы острые коленки задрожали. серёжа неожиданно для себя протяжно стонет и кончает диме в руку. уши неприятно режет хныканье, и серёже требуется пару мгновений, чтобы понять, что хнычет он сам, а затем ещё несколько секунд, чтобы заставить себя прекратить. голова слегка кружится, а тело охватывает жар. кончики пальцев колются и теряют чувствительность. дыхание поступательно равняется. — ну, серёженька, ты знаешь правила, — на лице опять двоякая улыбка, а глаза блестят мерзотным азартом. дима вытаскивает член с громким хлюпом и снимает с него презерватив. — я не буду. — не по-мужски? — завали уже. — ты же знаешь, что я не продолжу. приходится довольствоваться тем, что в комнате серёжа по прежнему не один. но потакать диме не хочется, поэтому серёжа предпочитает думать, что потакает он не ему, а своим желаниям. независимо от этого, нужно обязательно состроить опечаленное лицо, надавив на жалость, и грустно попыхтеть. тогда, может, дима над ним перестанет измываться и прекратит ломать уверенность в том, что сексуальное желание серёжа испытывает исключительно к женщинам. хотя самые яркие и продолжительные оргазмы у него были только с димой, он это умело игнорирует. также как дима умело игнорирует серёжино выражение лица и подставляет к его грустному личику член. — хорошо отсосёшь — хорошо отъебу. но дима знает: серёжа хорошо не отсосёт. единственный расклад, когда у него относительно приемлемо получается — это когда он хочет поскорее ощутить в заднице член, почему и старается на сто процентов своих возможностей. взять максимально глубоко, терпеть рвотные позывы максимально долго, надрачивать максимально в такт движениям головой и максимально хорошо водить языком по головке и длине — максимум возможностей и старания. и дима роняет стон. короткий и сдавленный, но искренний и реальный настолько же, насколько последующие два. а потом серёжа смотрит из-под ресниц и втягивает щеки. и дима готов кричать от того, как красиво и беспомощно он выглядит, заглатывая и давясь членом. похвалить серёжин минет — вызвать бурю эмоций в его голове. и пока серёжа думает, что может подавлять возникающую горделивость, убеждая себя, что делает это по вынуждению и, прости господи, отлично скрывает желание сделать диме приятно взамен, диме остаётся нежно гладить его по нефтяным растрёпанным волосам. — уже неплохо, серёж, — в голосе — робкая печаль, забитая надуманной серёжей тошнотворной сладостью, — быстро учишься! дима вытирает струйки слюны большими пальцами, мягко гладит серёжины щёки и с трудом сдерживает себя, чтобы не начать улыбаться, как влюблённый восьмиклассник. — без гондона, — серёжа моргает, роняя слезу и прикрывая рот кистью, чтобы скрыть, не дать диме увидеть, что рад быть похваленным. но голубоватый блеск глаз, обычно мрачных и серых как грозовое небо, говорит за него. — как скажешь. — и в наезднице. — хозяин — барин. присаживайтесь. серёжа игнорирует димины смешки и седлает, сразу же закидывая голову назад и укладывая ладони ему на бёдра. хочет двигаться быстро, но не может — ноги нещадно трясутся, а колени неустанно пытаются свестись. и серёжа изнывается — поскакать на члене хочется, да не получается. всё встаёт на свои места, когда димины разгорячённые ладони впиваются ледяными кольцами и пылающими пальцами в молочные бедра и задают такт движениям. серёжа снова теряет власть над собственным телом и почти ложится на диму, царапая ему плечи короткими и покрытыми блестящим лаком ногтями. секунда и серёжа пачкает димин живот, уложив голову ему на плечо; укалывает грудь спутанным и палящим, как жарящее солнце, дыханием. в глазах застывают слёзы, а сорванный голос портит красоту длинных стонов. — серёжа, блять! слизывать будешь. — не буду, — ноет серёжа, почти хныкая, ведя бёдрами и дрожа от ощущений. — будешь. и сначала серёжа корчится в отвращении, старается выровнять вдохи и выдохи, их продолжительность, а потом и впрямь принимается водить языком по диминому животу. — фу, блять! ты что, реально шлюха? нахуй это делаешь? — голос срывается в растерянности, а сам дима дует щёки и спускает воздух в кулак, — сука, ты теперь не только мою, но и свою глотаешь. серые глаза смотрят снизу, озлобленно сверкая бликами. руки всё ещё слабые; всё тело — чувствительное и податливое, но наливается первородной обидой и помешательством. — ты сам сказал! — да я тебе даже не плачу за такое. фу, сука, пока зубы не почистишь — не лезь ко мне! зелёные глаза смотрят без ненависти или отторжения, наоборот — блестят довольными искорками. очередная попытка задеть за живое, достучаться, но серёжа возвёл крепкую стену из нерушимого льда и беспрерывно её поддерживает оголёнными ладонями, сдирая свою кожу и вынуждая сдирать кожу диму, старающемуся эту стену расколоть. дима свято верит: когда-то лёд покроется глубокими трещинами, и стена наконец обрушится, оставляя за собой лишь лужицу страхов и непониманий. дима успевает отдёрнуть руку, не касаясь серёжиных обиженных и влажных глаз с особым трепетом. вместо этого он перекидывает его на кровать, снова оказываясь сзади. костлявое тело отзывается на каждое его движение; касания возводятся в абсолют и вызывают стократ больше отклика, чем прежде. серёжа будто выпадает из реальности, ощущая, как облапливают плоть, тянут за волосы, ломая пряди, хватают за руки и заставляют разводить бёдра шире. его совершенно бесцеремонно втрахивают в постель, уже и не обращая внимания, как тело дрожит, а с губ срывается нечленораздельное мычание. серёжа невольно берет паузу от того, как резко из него выходят и входят обратно. а потом внутри расплывается тепло, и возня с его телом прекращается. он безвольной куклой падает на смятое постельное; и пока дима неспешно одевается, выуживая из-за уха сигарету, и зажимает её меж губ, рыская по карманам в попытках найти свою излюбленную зажигалку хром хартс; томно дышит, редко хныкая. — серёж. — что? — ты правда не понимаешь? серёжа вертит головой, пытаясь найти глазами диму, но безуспешно. поднимается на локтях, усталыми и измученными движениями подбирает и натягивает одежду. плетётся на балкон. дима курит так, будто у него главная роль в дешёвом меланхоличном кино, и выдыхает клубы дыма грустно, медленно. — что не понимаю? зелёные глаза как теряют свою яркость, облачаясь в тревожность и нежность. дима делает долгую затяжку. корчится, передаёт сигарету серёже. пепел рассыпается в пыль на ветру. — я не могу так, серёж, — дима поворачивает голову, врезаясь взглядом в серую радужку, вкрапления которой давно размылись, как после кислотного дождя, — и ты так не можешь. я же вижу. — нет, я объебусь и опять забуду. серёжа затягивается без пристрастия, кротко наполняя лёгкие табачным дымом. окурок тушится о подоконник и летит в объятия завывающего ветра. усыпанный ледяной стружкой непоколебимой стены, дима остаётся на балконе один. потому что хочешь. но не хочешь это принимать.