Маша

Пыль разлетелась в воздухе. Её частички явно было видно невооружëнным взглядом: она освещалась светом из окна. За корку альбома взялись руки. Такие сморщенные и сухие, как будто в них нет ни капли воды. В детстве Маша часто думала об этом. Как живут старики? Как же они могут жить на этом свете, когда выглядят такими мëртвыми? Она увидела однажды ноги своей бабули в бани, и с тех пор недоумевала: как старики ходят?? Ноги у них такие..Несуразные. Худые-худые и в тонкой коже, через которую видно страшные вены. Почему кожа тогда не рвëтся? Она же как бумага! А бумага рвëтся точно! И только позже, уже лет в восемь, Маша узнала о том, как работает тело человека. Она прочитала об этом в старой записной книге, размером с дом. Книга так и манила её со высоченной полки своей обложкой благородного цвета варенья... Ну какой же благодатный вид имела эта рукопись, просто загляденье! Но трогать её Маше не давали никогда; всегда твердили, что там что-то "недетское" есть, а она взяла и сама прочитала. Вот так встала на стул, дотянулась и прочитала. Даже не навернулась в процессе. Да, картинки там правда оказались страшненькие, но это ведь явно не даёт книге рейтинг плюс-плюс! Записи оказались наполнены несвязными каракулями, заметками и эскизами человеческого и животного тела, растений и каких-то забавных рецептов. Маше, как ребёнку, не очень было это понятно, но что-то в общих чертах, кажется, она уловила. Текст был живым, но немного старомодным, непонятным. Тогда и решилась дилемма всего её детства. Тогда она, может, и повзрослела. Тексты заканчивались ажурной росписью с какой-то красивой закорючкой, а расчëркнута эта роспись была красивыми золотистыми чернилами, играющими переливами цвета на свету. Ими же, кстати, и ещё парочкой видов, были нарисованы и некоторые рисунки в самих записях. Помимо росписи, ничего больше написано не было, и Маша так и не поняла, кто же являлся автором книги, а спросить она не решилась – побоялась, что накажут. Книга благополучно отправилась обратно на полку, а стул – на своё законное место у стола. Большого, дубового и пахнущего застоялым влажным деревом, как любой добротный кухонный стол или дощечка для нарезки чего-нибудь. Сейчас Мария уже не юна, но чтобы дотянуться до священной полки с книжкой, всё равно встаёт на стул. Тот же, что и раньше. По крайней мере, ей так кажется. Она не запомнила никаких особенностей этого стула, а в доме таких было огромное множество, так ещё и они вечно менялись местами и назначениями, но именно этот теперь она считала тем самым, из детства. Она стоит в углу, где книжная полка уходила в стену ещё с незапамятных времён, и держит в руках рукопись. "Благородный" красный цвет потемнел за время – обложка побагровела, пожестчала, начала отходить. Книге пошло второе столетие, но держалась она стойко. Ни хлëсткие хлопки её владельца, ни потопы в доме не нарушили её содержания, разве что вид пострадал. Страницы истончились, пожелтели, чернила начали редеть местами, но текст оставался неизменен; роспись за сотню лет не изменилась. Мария знала – плакать нельзя. Рукопись – хлипкая, пусть и ухоженная – не перенесëт этого, не перенесëт и капли слёз, и сразу же разойдëтся на лоскутки и кусочки бумаги. Эта книга – кладезь знаний, истинное Священное Писание для Марии Игнатьевны. Именно это подтолкнуло её стать врачом-анестезиологом. Именно это подтолкнуло её повзрослеть. И дело-то было не только в этих глупых мыслях о толщине человеческой кожи и старушáчьих ногах... Дело было в чём-то другом. Книга, бывшая долгое время самым обычным пылесборником, открыла себя для маленькой девочки, решившей из любопытства заглянуть внутрь, и уже не отпустила обратно. Она забрала душу маленькой Маши. Об авторе этой рукописи Мария узнала много лет спустя. Ей невзначай рассказала мама. Их прабабушка была лекарем в безымянной деревне на окраине Кемеровской области. Она излечивала любую хворь и славилась своей добротой и чистодушием, но вот не могла найти себе суженного. В двадцать лет ходить в девках и не иметь ребёнка было огромным грехом в их деревне, а замуж Марию брать никто не решался. Поговаривать стали даже, что она – ведьма. К двадцати пяти из ведуньи прозвали её чëртовой женой и проклинать стали, а на двадцать шестой год ночью собрались всей деревней, да подожгли ветхое жилище. Вся деревенщина стояла и смотрела, как горит "ведьмин" дом, как огонь обнимает косые доски и веточки, пока не осталось от дома одно лишь пепелище. Долго стояла. Когда начали кости искать, не нашли даже черепа и, сошедшись на том, что всё погорело в прах, разошлись. А Мария в тот момент в лесу была, травы собирала, и ничего при себе кроме трав этих и книги с записями не имела. Увидев на обратном пути пепелище, она поняла сразу, что произошло, перекрестилась трижды, воздала руки к небу и земле и ринулась прочь. Она укрылась в другой деревеньке за пару вëрст от этой, где о горе слышали, но ведьму в лицо не знали. Там Мария познакомилась с Игнатием, который стал её мужем, и от которого она понесла двух детей – мальчиков, которых назвали Михаилом и Игнатьем, в честь отца и прадеда. В роду Ватуновых был обычай называть детей в честь своих родственников или родителей, и так линия одинаковых имён не прерывалась никогда. После смерти Марии Игнатьевны – по отчеству её величали в честь отца мужа, потому что своего отца она по какой-то непроговариваемой вслух причине не любила – нашли эти записи. Она не показывала их никому, даже Игнатию Игнатьичу. И вот, потом эта книга стала стоять на почëтной полочке, и все знали точно, что это символ и дань уважения Марии, но об этом никто не говорил. Она не желала, значит и остальные не будут. И Машу назвали в честь Марии Игнатьевны. Но своего сына она назвала Андреем. Молодая была, глупая... Все в семье твердили ей про какой-то дурацкий обычай, а она возьми, да пропиши сына Андреем, да так от неё все родственнички и отвалились, перестали общаться и всё тут. Нарушила она традицию, и горько теперь об этом сожалеет... Историю-то узнала от третьих лиц считай. Одна тëтушка, которая от традиций далека была, но к матери Маши имела огромное уважение, рассказала ей обо всём, уже когда "Маше" было за сорок. Мария Игнатьевна потëрла глаза, отложив раскрытую книгу на полку пониже, такую же пыльную, как все остальные, но уже пустую, в отличие от остальных. На душе затрепетало, и из глаз её брызнули негаданные слëзы, сдержать которые ей не удалось. Капли долетели до рукописи и шлëпнулись на изображение можевеловой ветки; изображение поплыло, а вместе с ним – и вся страница. Как ураган, цунами, крохотные пятнышки влаги расползались по сухой странице, размывая всё на своём пути и моча соседние страницы. Мария Игнатьевна с ужасом наблюдала, как исчезает, погибает навеки её чудо, реликвия, прошедшая с ней бок о бок всю её жизнь. Горе сжирало её. Почему оно так стремительно происходит? Маленькая Машенька снова заговорила в голове почтенной старушки. Почему её размывает? Наверное, она такая же тонкая и сухая, как кожа у стариков, и тогда, наверное, снова вопрос... А как живут старики с такой хрупкой кожицей? И как такими живут книги? Ах точно... Я ведь уже и сама старушка. ​