сломанный

Флауи отлично осознавал собственную неполноценность. Он мог добиться чего угодно – но какое это имело значение, если в итоге у него внутри звенела черная дыра? Что-то в нем было пусто – и никто и ничто не могло заполнить эту пустоту. Нет, что бы он не делал, что бы не получал в результате, итог был один: ничто из этого не имело для Флауи ценности. Он ненавидел всех живых монстров, ужинающих с семьями, гуляющих с друзьями, целующихся на свадьбах – и завидовал им. Почувствовать любовь, хотя бы на мгновение, пусть в самом извращённым виде – разве он о многом просил? Какая ирония: его божественная сила ничем здесь не могла помочь. На то место, где должна быть любовь, хотя бы способность любить, Флауи пытался поставить великое множество других вещей – словно закрывал картинами разного размера сквозную дыру в несущей стене. Ничто из этого не было тем, что нужно, но веселье и злость подходили лучше всего. Закрывая дыру в груди доспехами и выступая войной против всех, отвлекаясь от проблемы бесконечной игрой в куклы, он мог относительно хорошо игнорировать ту часть себя, которая кричала о его ненормальности. И ущербности. Но разве может быть ущербным тот, кто одним щелчком пальцев способен разрушить и воссоздать Вселенную? Кто не знает пощады и жалости, у чьих ног лежит сам Король? Ведь нет же! Нет! Флауи выше, лучше, настоящей каждого из живых! Раз уж для веселья не нужна душа – может, не нужна она и для счастья? И точно не нужна для ненависти. В этом Флауи смог убедиться на собственном опыте. Мусорка смотрит прямо в глаза ему, его божественной мощи, его бесконечной силе – и не отводит взгляд. Санс не боится. Ни капли не боится его. Нет, хуже, гораздо хуже. Вместо того, чтобы признать его божественность раз и навсегда, Мусор смеет утверждать, что он неправ. И самое ужасное – смотрит на него... с жалостью. На дне пронзительно холодных голубых озёр плескалось невыносимо отвратительное милосердие. [Возможно, именно поэтому Флауи так ненавидел его глаза] [Возможно, именно поэтому теперь Мусорка смотрит на мир пустыми кровавыми глазницами] Он говорит, что понимает, что не так. Он предлагает помощь, отговаривает. Буквально тычет пальцем в ту ничем не заполняемую дыру внутри Флауи, с лёгкостью находит то, что он пытался спрятать. [От Судьи ничего нельзя скрыть] И – понимая его до конца, зная о нем все, видя его насквозь, Мусорка своим сочувствием делает куда больнее, чем всем своим оружием вместе взятым. Можно ли считать это душевной болью, если Души нет? Флауи не знает, но он будет отбиваться до последнего. Флауи доказывает самому себе, что ему ни капли не горько, что он ничуть не хуже живых, раз за разом без сожалений уничтожая свою игровую площадку – кто бы так смог? У кого бы хватило силы, кто бы, умея любить, решился на подобное? И – всё-таки – горящие дома, раздавленные лианами тела вызывают некое ощущение... удовлетворения. Флауи встаёт над разрушенным им мирком, чувствуя себя настоящим богом. Ненадолго, но его это успокаивает. А потом он повторяет процесс. Его ненависть к Судье находит себе выход. Они оба получает, что хотят: Мусорка сохраняет жизни тем, кого – ха – любит или способен полюбить, выкупая их у Флауи, а сам Флауи получает в ответ покорную подушку для битья. Все довольны. И он ставит себе цель: каким-то способом – любым, неважно, сколько времени это займет – найти и уничтожить в Мусорке то, что отличало их. Отнять у него эту способность любить с помощью боли, ведь Флауи зол – и зол на то, что даже боль по-настоящему не чувствует. Он заставит его понять, какого это. Вырвет это треклятое милосердие из его сердца, оставит там только черную дыру – такую же, как у себя. Петля за петлей, проходят тысячи лет. Флауи не может сказать, что добился результата – он не уверен, во всяком случае. Не то что бы ему надоело – нет, издеваться над Улыбающейся Мусоркой весело, но рано или поздно повторения любых комбинаций действий начинают приедаться. Он уже не может вытащить из себя хотя бы отзвук веселья, слушая, как трещат кости заклятого врага. И потому он даже испытывает лёгкий интерес, когда в новой петле при встрече Судья достает пистолет. Сжимает его трясущимися тонкими пальцами – Флауи с гордостью осматривает свою работу: руки достаточно искалечены, чтобы даже такое простое действие было сложным. Некоторые раны никогда не затянутся, и это... ...это просто замечательно. — я тут подумал, – Мусорка поднимает руку, осматривая собственное оружие так, будто впервые его видит, – что объяснять не буду, – и стреляет. Себе. В висок. Флауи кажется, что он наконец-то достиг своей цели, хотя он даже не может с уверенностью сказать, что понял то, что увидел. Впрочем, чего-то подобного и стоило ожидать: Мусорка умён, умнее самого Флауи – признавать такое всегда неприятно – никогда не знаешь, что он выкинет. Чего ждать от безумца, которого Флауи собственноручно свёл с ума? Следующие несколько петель Мусорка всегда от него сбегает. Ни объяснений, ничего. Просто вышибает сам себе мозги – если Флауи не сбился со счета, Санс покончил с собой не меньше ста тридцати раз. Это начинало раздражать. Флауи нравилось играть с ним, что уж там. Расставаться с такой куклой не хотелось. Тем более каждый раз, когда гремел выстрел и крохотное – почти детское – тело нелепо валилось на землю, Флауи чувствовал себя... проигравшим. Он не знал правил игры, не понимал, чего хочет Судья, но тот раз за разом получал желаемое, а значит, Флауи оставался с носом. Поэтому новая цель возникла сама собой. Ещё около пятнадцати раз Флауи не удавалось остановить Мусорку – да, вот настолько глупо. Тот умудрялся прикончить себя быстрее, чем Флауи до него добирался, и это – так – невероятно – злило! Эта самодовольная рожа, блаженная улыбка того, на чьем теле Флауи места живого не оставил, растянутые в совершенно-абсолютно-идиотской улыбке превосходства бескровные губы, улыбка, переходящая в шрам от некогда разорванных челюстей, тонкие пальцы – некоторых недостает – без ногтей, сжимающие пистолет, и раз за разом, раз за разом падающее тело... это было поражением. Флауи ненавидел проигрывать. И потому его выигрыш был только вопросом времени – и количества раз, когда крохотное тельце безжизненно падало на землю. Следовало сказать, что эта игра полностью поглотила его – Флауи не занимался ничем другим, просто не успевал, пускай и мог хотя бы посмотреть, что будет с миром, в котором Мусорка без объяснения причин отправился к праотцам, уволившись из жизни по собственному желанию. О том, что ему наверняка организовывали похороны, Флауи было противно даже думать – какая-то его часть, может, та же самая, что ещё знала, каково это – любить, неизбежно заставляла его вспомнить, что и его собственное тело успело полежать какое-то время под землёй в тесном гробу. Мысли об этом нагоняли тоску – а Флауи ненавидел тосковать. Поэтому он отвлекался, уходя в новую петлю, где снова и снова и снова проигрывал Мусорке. Он проклинал его скорость – она смешивала Флауи все карты постоянно, во время их сражений и во время подобных... игр. Интересно, воспринимал ли это Мусорка как игру? Или подходил к делу со всей невыносимо скучной серьёзностью? Да и – в конце концов – имело ли это значение, если он все равно выигрывал? Грянул выстрел – и пуля ушла в воздух. Флауи перевел взгляд с изумленного лица Мусорки на их руки – он успел схватить его ручонку, сжимавшую пистолет, и направить дуло вверх – буквально за мгновение до нового проигрыша. Он успел! Успел! Он победил! И теперь самое время проверить – добился ли он своей цели? Потому что горделивый голосок на грани сознания утверждал, что так оно и было. — Теперь ты, – Флауи вгляделся в пустые глазницы напротив, ища в них ту же сжигающую бездну, – понял? Пистолет стукнул о землю – Мусорка разжал пальцы. Нелепо дернулись белые тонкие губы, складываясь в улыбку – и он засмеялся. Вообще-то Мусорка редко смеялся. Что было довольно иронично, если учесть его профессию. ...и эту его никогда не сползающую с лица мерзкую ухмылку. Что все это значило? Что смешного?! Мусорка показательно утер якобы выступившие от смеха слезы – забавный машинальный жест, но как можно плакать, не имея глаз? Хотя, может, это и было возможно – Флауи не интересовался. По крайней мере, Мусор был не из тех, от кого можно добиться слез даже болью – Флауи, благодаря богатому опыту, мог подтвердить. С одной стороны – наверное, достойно уважения. С другой – если бы он ещё и ныл, за ним было бы куда интереснее наблюдать и, наверное, пытки не надоели бы Флауи так быстро. — прости, прости, – видимо, заметив его растерянность, Мусорка поднял свободную правую руку – только три пальца осталось – в примирительном жесте. На секунду показалось, что он выставляет ее, как щит, пытаясь спрятаться – они оба знали, что это было бесполезно. У его левой четырехпалой ручонки Флауи продолжал крепко сжимать запястье, вытянув ее вверх – сам не знал, почему, застыл в той же позе, когда останавливал незадавшегося самоубийцу, направляя дуло в свод пещеры, хотя пистолета в руке Мусорки давно уже не было. — спасибо тебе за участие в моем небольшом психологическом эксперименте, – и снова эта улыбка. Никогда не знаешь, что за ней прячется, – хотя можно ли его назвать «психологическим»? – изобразил задумчивую интонацию, нахмурился. Кривляка, разумеется, тот ещё. Опять же – что с него взять. Комик. И идиот к тому же, – ладушки, пусть будет апсихологический, – подмигнул, будто Флауи должен был понять это... чем бы это ни было. Каламбур, вероятно. Не имеет значения, – не, погоди... ты в теме, что мое имя по-французски значит «без»? то есть даже круче можно: это был санс-психологический эксперимент, дошло? круто, а? вот и у меня появился именной феномен... правда, такое фиг где опубликуешь... ты не против, если я притащу тебя на защиту? уж больно льстит увидеть свое имечко в учебнике психиатрии – правда, к счастью или к сожалению, не в качестве пациента, так что... — Что за чертовщину ты несёшь? – прошипел Флауи, резко сдавив кулак – он мог бы при желании сломать Мусорке запястье, но не хотелось. К тому же, ему гораздо легче причинить боль, так зачем тратить лишние силы? Реакция ожидаемая: вскрикнул, попытался вытащить руку. Разумеется, не получилось. Это было просто уморительно. Они ведь во всех смыслах из разных весовых категорий – Флауи был бессмертен, но он был ещё и лучшим магом, более опытным бойцом, он был физически больше и сильнее. Почему тогда сопротивление Мусорки вообще имело значение? Почему Флауи вообще воспринимал его как соперника? Это же просто смешно. Наблюдать за попытками Мусорки выдернуть руку или разжать кулак противника, чтобы освободиться – он даже вставал на носки, чтобы удобнее дотягиваться второй рукой – было забавно, но довольно быстро надоело. Флауи ослабил хватку, однако не разжал кулак – мало ли что этот клоун выкинет, если отпустить его. — Так что это было? – повторил он, пытаясь звучать угрожающе (хотя и с трудом сдерживал смех, вспоминая попытки своего – без обиняков – крохотного противника что-то ему физически противопоставить). За подбородок повернул Мусорку, слишком занятого собственной рукой, в свою сторону – пусть смотрит в глаза. — если коротко, – и снова эта улыбка, хотя было видно, что ему до сих пор больно, – то я заметил, что из одного момента расходится целый пучок временных линий – и мне стало интересно, – магические зрачки в глазницах погасли, так что определить, куда Мусорка смотрит, Флауи не мог, – у меня появилась гипотеза. и ты только что ее подтвердил. Флауи молча кивнул, призывая продолжать. Если Мусорка снова решит начать нести чепуху, можно будет и сломать ему запястье – не велика потеря. — принц, мне тебя жаль. И снова, снова, снова – то же омерзительное ядовитое милосердие. — ты никогда не будешь счастлив. я знаю таких людей, – хуже милосердия была только его нескончаемая тоска. Вечный траур по несуществующим, – ты делаешь то, что делаешь, лишь потому, что можешь. а раз можешь, считаешь, что должен. Пауза. Тишина давила, прижимала к земле, сгибала. — но ведь это не так, – и вновь его уговаривают. Увещевание бога – разве не смешно? – ты не обязан никуда идти. ты не обязан никого убивать, ты не обязан меня пытать, ты не обязан был меня спасать. ты даже не чувствуешь от этого радости, иначе не смотрел бы на меня так. секундное удовлетворение – разве оно стоит того? – показательно зевнул, прикрыв рот рукой, – я даже от мысли об этом устал. — ты не можешь победить сейчас, Флауи, потому что ты никогда не можешь победить. ты не чувствуешь себя победителем, – голос звучал устало и разбито, но Флауи действительно не чувствовал гордости за то, что заставил Мусорку так звучать, – и если ты не научишься смотреть на мир по-другому, если не откажешься от этой бесконечной гонки... – Флауи искренне надеялся, что сожаление и сочувствие в голосе врага ему только послышались, – я не думаю, что тебе можно помочь. И это было последней каплей. Вполне объяснимой рефлекторной реакцией стало пнуть Мусорку ногой в живот, отпихнув его от себя. Ладно. Ладно. Сейчас он не хочет его убивать. Не поддавайтесь эмоциям, юный монарх. Флауи сложил руки за спиной, наблюдая за – очевидно – потерявшим равновесие врагом, на коленях пытавшимся выкашлять собственные лёгкие – пока его били судороги, на землю капала кровь. Бывает. В последнее время – все чаще и чаще. Флауи не хотелось признавать, но он был этому рад: все что угодно, лишь бы мешало Мусорке разговаривать. Неприятно было признавать, что его могли задеть слова кого-то настолько... жалкого. — заче... – Мусорка сплюнул кровь, пытаясь отдышаться, – зачем так-то, больно же... – кажется, приступ кашля отступил, – вот черт... — Ты закончил? – Флауи отчаянно пытался придушить в себе вскипающую ярость. Порой, чтобы доказать собственное превосходство, необходимо сдержать свою силу. — почти, – Санс вытер кровь рукавом толстовки, все с той же наглой ухмылкой подняв на Флауи глазницы, и тут же перевел взгляд на лежащий рядом брошенный пистолет, – дай-ка я... Все ещё пытается сбежать? Хотя это было объяснимо: нормально хотеть умереть после всей этой боли. Флауи бы, вероятно, тоже пошел на нечто подобное, если бы его организм постоянно играл против него. Но победитель не разрешал проигравшему покидать арену. Гладиаторские бои продолжаются. Флауи одним движением ноги отправил пистолет в полет – оружие приземлилось на полтора метра дальше от них. После чего наступил Мусорке на руку – профилактика попыток побега. — Я победил, – перенес вес на правую ногу и провернул, вслушиваясь в едва слышный хруст. Мусорка сунул кулак в рот, задушив крик и согнувшись пополам – необъяснимая гордость. Желание проиграть – как это говорят? – достойно. Флауи убрал ногу с чужой ладони, беглым взглядом оценив результат. Неплохо, но можно было с уверенностью сказать – Мусорка никакого урока из этого не вынесет. — ты меня вообще не слушал, что ли? – Мусорка прижал к груди ладонь с нелепо выгнутыми сломанными пальцами, начав укачивать ее, словно ребенка. Поднял на победителя опустошенные черные глазницы, – ну поздравляю, Сизиф. продолжай в том же духе. Флауи проигнорировал смутно знакомое имя, закатив глаза. Пересиливать боль, только чтобы сказать ещё что-то – удивительная любовь к болтовне. — Я сказал: я победил, – прошипел он. Ну же, испугайся. Пойми, с кем ты связался. Осознай наконец! Преклонись перед ним! — ну а я сказал «поздравляю», – дернулись узкие плечи, – чего ты ещё хочешь-то? тортик, цветочков? медальку за первое место? – не отнимая руки от груди, словно защищая ее своим телом, Мусорка попытался встать – впрочем, безуспешно. Ноги дрожали и отказывались выдерживать вес тела. В результате остался сидеть на коленях, смотря на Флауи снизу вверх – впрочем, он и в полный рост был ниже, – чего ты хочешь? — Ты не поймёшь, – было первым, что пришло в голову. Оставить такой вопрос без ответа – признать правоту Мусорки. Но ответа не было. Развернуться и уйти было правильным решением. Вернуться – ошибкой. Исключительно ради интереса Флауи вернулся на то же место полчаса спустя – разумеется, Мусорка никуда не ушел. Странно было бы ожидать от него активных действий в ближайшие пару часов. Похоже, потерял сознание от боли – перелом стал хорошей добавкой к приступу кровавого кашля. Впрочем, ему же лучше. Ближайшие пару дней Флауи никто не будет мешать. Пистолет лежал там же, куда отлетел тогда – Флауи ещё одним уверенным пинком отправил его в ближайшую реку – пусть Мусорка потом поищет его на свалке Водопадья. Хотя даже он вряд ли будет заниматься подобной ерундой... наверняка просто достанет где-нибудь новый – Флауи так и не выяснил, откуда он берет оружие, и начинал подозревать, что собирает сам. — Эй, – Флауи ногой перевернул Мусорку на спину. Бледный, как смерть, рот нелепо приоткрыт, на щеке темнеет струйка засохшей крови. Явно не скоро очнется. Никуда теперь не денется, – ты живой? Разумеется, ответа не последовало. Внезапно в голову Флауи пришла забавная идея. Мусорка практически ничего не весит – единственное, неприятно даже думать о том, как будет потом выглядеть рубашка. Флауи наверняка придется потом отстирывать ее от крови... ну да ладно. На что не пойдешь ради интересной идейки. Правда в том, что в этом болоте никогда ничего не происходит – поэтому какой же переполох вызовет появление банды неизвестных, избивших знакомого практически всем подростка! Забавно было даже думать о том, как Мусорка будет выкручиваться во время допросов, покрывая ту самую «банду» из одного милого маленького мальчика, которого никто не заподозрит. И как же будет занята Андайн, так любящая хвататься за любую деятельность – душа героини требует расследования, а значит, все ее внимание будет поглощено поиском несуществующего преступника. Твои сочувствие и покорность сыграли с тобой злую шутку, Судья. Слегка растрепать волосы – ради игры можно пожертвовать прической – изобразить на лице испуг, нажать на кнопку звонка, продолжая прижимать к себе тело якобы случайно найденного пострадавшего. Ждать, пока Папирус откроет. На грани сознания знакомый голос: «чего ты хочешь?» Зачем ты это делаешь? И неизбежный приговор Судьи: ты никого не сможешь полюбить, тебя никто не сможет понять. И Флауи не может отрицать – прекрасно осознает свою неполноценность. Сломанность.