Хроники забвения: Эликсир памяти

Холодный пот липкой пленкой покрывал его тело. Драко резко распахнул глаза, задыхаясь от невидимого груза, который, казалось, давил на его грудь. Сердце колотилось в груди, как пойманный в клетку кнорр, каждая жилка звенела от напряжения. Потолок его спальни, покрытый изящной лепниной и обтянутый тяжёлым изумрудным бархатом, казался чужим и враждебным. Прошло пять лет, а всё та же ёбаная карусель. Он лежал, вжавшись в шелковые простыни, чувствуя себя голым и незащищённым перед лицом вернувшегося кошмара. - Ну что за хрень, Малфой? Твоя собственная голова – твоя худшая тюрьма. Образы. Всегда одни и те же, но каждый раз с новой, удушающей остротой, словно кто-то каждый вечер оттачивал лезвие пытки. Сначала – тьма. Непроглядная, липкая, пахнущая гнилью и страхом. Запах, который ни одно самое дорогое зелье не могло вытравить из его подсознания. В этой тьме он различал силуэты, танцующие в мерцающем, болезненном свете заклинаний. Лица, скрытые под масками Смерти, искаженные в безмолвном, торжествующем безумии. А его собственное лицо… он не мог его рассмотреть, лишь чувствовал напряженность скул, сухость во рту, вкус металла на языке. Что ж, спасибо за эту маленькую поблажку, судьба. Не видеть собственного уродства – уже что-то. Потом – звуки. Шелест черных мантий, шепот запретных заклинаний, и этот крик. Всегда этот крик. Режущий, пронзительный, полный отчаяния, обрывающийся на самой высокой ноте. Чей это крик? Жертвы? Или, что хуже, его собственный, подавленный вопль, который он слишком боялся выпустить наружу? Он не знал. Знал лишь, что этот звук преследовал его годами, тонкой иглой пронзая мозг. И, наконец, херова боль. Острая, пульсирующая, пронизывающая его левую руку. Чёрная Метка. Она горела огнём, хотя наяву её уже давно не было. Стер, проклятие, стер, но оно всё равно жило, где-то там, в самых потаенных уголках его разума. Под его сомкнутыми веками она проявлялась с такой ёбаной силой, что он чувствовал, как кожа под пальцами, сжимающими кулак, должна была покрыться волдырями. Он был связан. Прикован. Несвободен. Он пытался вырваться, но не мог. Чьи-то невидимые цепи крепко держали его. И в этой агонии он слышал голос. Низкий, шипящий, полный холодной ярости. Голос, который мог принадлежать только одному существу, но слова… слова растворялись в пелене ужаса, оставляя после себя лишь всепоглощающее чувство собственного ничтожества. Он резко выдохнул, заставляя себя сесть в кровати. Висок пульсировал, глаза жгло. Четыре часа утра. Великолепно. Еще одна ночь в компании призраков его собственного чудесного прошлого. Он провел дрожащей рукой по волосам, собирая влажные пряди со лба. Кошмары стали его верными спутниками после войны, но в последние месяцы они обрели особую, мучительную ясность. Не отдельные вспышки, а целые фрагменты, словно вырванные страницы из проклятой книги. Он был уверен, что его память – не просто искажена, она стёрта. А то, что осталось, было слишком важным и слишком ужасным, чтобы его забыли случайно. Кто-то очень не хотел, чтобы он что-либо вспомнил. И эта мысль была куда более неприятной, чем сам факт забытья. Сон ускользнул, оставив после себя лишь горький привкус беспомощности. Драко поднялся. Холодный мрамор пола слегка остудил ступни. Он накинул шелковый халат, чувствуя, как ткань неприятно липнет к влажной коже. - Как я, Малфой, докатился до такого – до того, чтобы собственная голова была для меня опаснее любого Темного Лорда? Через полчаса он уже был в своей лаборатории в отделе разработки зелий Министерства Магии. Это было его убежище, его кокон, его самонадеянное проклятие. Здесь, среди стеклянных пузырьков, жужжащих реторт и запахов трав, он находил подобие покоя, или хотя бы его жалкое подобие. Лаборатория была воплощением порядка, который так отчаянно требовала его растерзанная душа. Столы из тёмного дуба, блестящие от чистоты, ряды тщательно подписанных склянок, шкафы, заполненные редчайшими ингредиентами, привезенными из самых экзотических уголков мира. Здесь каждый элемент был на своём месте, под его строгим контролем. В отличие от его проклятого разума. Его работа в Министерстве была своеобразным искуплением. Ну, или министерским вариантом "полезной утилизации отходов". После суда и условного срока, после лишения части имущества и полного отстранения от публичной жизни, Министерство предоставило ему эту должность. Не из доброты, конечно. Просто его ахуенный талант в зельеварении был слишком ценен, чтобы им пренебрегать, а его происхождение обеспечивало знание редких, древних рецептур, которые многие другие маги, с их "чистыми" сердцами, даже не осмеливались изучать. Он разрабатывал стабилизирующие эликсиры для каких-нибудь долбаебов, умудрившихся расплавить свои котлы, или антидоты к редким магическим ядам, которыми каким-нибудь другим особо одаренным долбаебам вздумалось отравиться. Ему платили, хоть и не щедро, и, что важнее, он был нужен. Это давало смысл, хоть и горький, как эссенция полыни. Но была и другая, тайная работа. Его личная одержимость – Эликсир Памяти. Древний рецепт, найденный им в одной из потайных секций библиотеки Малфоев. Его разработка была сложна, опасна и невероятно дорогостояща. Он выкупил последние известные слезы феникса у одного эксцентричного коллекционера, который, кажется, был старше самого Хогвартса, потратил месяцы на расшифровку рун, которые многие считали утраченными. Конечно, кто еще будет копаться в этой древней пыли, кроме такого отброса общества, как он? Он подошел к специальному столу, скрытому от посторонних глаз сложными защитными чарами. На нем лежали древние пергаменты, исписанные мелким, витиеватым почерком. Драко перечитывал их в сотый раз, пытаясь найти хоть какую-то неточность, хоть какой-то путь, чтобы обойти самое опасное условие: Эликсир Памяти требовал прикосновения к истинной, незамутнённой магии, а для этого нужен был не только гений зельеварения, но и невероятная интуиция. Интуиция, которой ему, как он горько признавал, не хватало. Ему всегда хватало мозгов, но вот с чутьем на всякую мистическую ерунду было туго. Его взгляд остановился на фразе, написанной на древнем готическом языке: Memoria revocare ad veritatem meram requirit cor apertum et manum puram. – "Чтобы вернуть память к чистой истине, требуется открытое сердце и чистая рука." Открытое сердце. Он фыркнул, и этот звук был сухим, как старый пергамент - Блядь. - У него, Драко Малфоя, сердце было скорее запечатано семью замками, окутано колючей проволокой и, по всей видимости, сгнило где-то там под грудой его высокомерия и дерьмовых решений. Он знал, что ему нужна помощь. Чья-то "чистая рука", чья-то интуиция. Чей-то гений, превосходящий его собственный в этой специфической области. И он знал, кто этот человек. Он даже уже связался с ней, под предлогом "совместного проекта по восстановлению артефактов прошлого", осторожно, обходя прямые вопросы. Что ж, "артефакты прошлого" – это как раз то, чем он собирался заняться, не так ли? Гермиона Грейнджер. Она была единственной, кто могла ему помочь. Её знание древней магии, её интуиция, её непоколебимая вера в добро – всё это делало её идеальной, но в то же время невероятно опасной напарницей. Опасной, потому что она могла узнать его тайну. А его тайна, он чувствовал это, была способна не только разрушить его, но и её. Что ж, золотая девочка наконец-то получит шанс испачкать свои белоснежные крылышки. Светлое, почти стерильное утро наступило незаметно. Драко, несмотря на бессонную ночь, чувствовал прилив энергии – энергии от предвкушения развязки. Он закончил с последними подготовительными этапами, отложил пергаменты в сейф и начал разбирать обычные рабочие запросы. Рутинные задачи служили своеобразным буфером, отгораживая его от личной драмы. От своей личной драмы, которую он, конечно же, не собирался делить ни с кем. Когда стрелка на часах подходила к полудню, в воздухе над его столом возник серебристый, полупрозрачный Патронус. Это был олень, изящный и бесшумный. Конечно, олень.