Ветки клëна

Воздух в лесу был густым и влажным. Пахло гниющей листвой, сырой землëй и далëким, едва уловимым дымком печей. Изящные расписные вазы появлялись из ниоткуда и тут же исчезали посреди леса, приближаясь к скрытой в горных зарослях деревушке. На траве не оставалось ни примятостей, ни следов. Очередной сосуд, расписанный кроваво-красными листьями клëна, задержался дольше, задрожал и заполнился чёрной густой гнилью. Зеленовато-бархатные губы облизнулись. Вторые — искривились в жгучей улыбке от предвкушения. Людишки пахли совсем рядом. Сейчас они беззаботно барствуют в своих домах. Наружу с окон валит тëплый свет. Они думают, что в безопасности. Думают, что лягут спать и проснутся завтра с Солнцем. Какие наивные! Гëкко никогда не ел, лишь бы утолить животный голод, и никогда не наедался до отвала. Для сытости ему требовалось совсем немного. Всё остальное «сырьё» он использовал для создания своих шедевров. Эту деревню он приметил ещё вчера и решил наведаться сюда с одной конкретной целью. Художник искал давно забытое вдохновение. В последние лет тридцать его ничего не восхищало и не вдохновляло. Люди с каждым годом отходят от прекрасного, становятся скучными. Вокруг уменьшается общая красота мира, которая смогла бы побудить творца к созиданию. В деревне он хотел найти свежие краски, новые холсты, композиции. Создать новые шедевры. Гëкко ненавидел людей. Их уродливые, асимметричные лица, их вульгарные эмоции, их потные, пахнущие страхом тела. Они были оскорблением для его эстетического чувства. Но в их страхе была своя, особая красота. И в том, как их тела превращались в немые, застывшие скульптуры под прикосновением его золотых рук, заключалось высшее искусство. Тишину и осеннюю сонливость природы нарушил первый женский крик. Пронзительная нота, от которой по коже демона пробежала приятная дрожь, пожухла и смешалась с хрипами и бульканьем горячей крови в горле. Вторая жертва смиренно ждала своего часа. Мертвенно-бледное лицо мужчины застыло в маске первобытного ужаса, рот растянуло в беззвучном крике. Человек упал посреди зала, а по татами поползла багровеющая лужа. Ладошка, меньше детской, обмакнула в ней толстый палец. Гëкко поводил рукой под носом, как оценивают дорогой парфюм, и сплюнул. Прямо туда, где лежал труп.       — Отвратительно, отвратительно! — певуче вынес он вердикт и заполз обратно в свою вазу. Дом за домом. Жертва за жертвой. Художник отчаянно искал то самое, что-то, что пробудит в нём чувства, то, что заставит творить. Но людишки вызывали у него лишь отвращение. Прикончив очередную дряхлую старушку, демон глянул на её лицо. Морщинистое, уродливое. Её красота утекла лет сорок назад. Люди мимолëтные, невечные. Как цветы в вазе, которые постоят пару дней, и их выбрасывают. Гëкко единственный, кто пытается увековечить эту красоту, создать что-то поистине превосходное и постоянное, но не получает за это ни признания, ни благодарности. Вдохновение нашло его спонтанно, в самой дальнейшей хижинке на окраине, что скрывалась за старым полуразрушенным храмом. Здесь не было паники, бегства, не доносилось криков. Лишь слабый свет мерцал в окне и танцевали тени на потолке. Демон отодвинул хлипкую бумажную дверь и замер. В центре единственной комнаты на коленях сидела девочка. Лет семи, не больше. Сквозь тонкую бледную кожу её тельца торчали косточки, взбухли синие вены и натянулись сухожилия. Не нужно быть демоном с чутким нюхом, чтобы понять — девочка серьëзно больна. Тонкая ручонка сжимала кисточку, кончик которой больше походил на ëршик. На полу возле тусклой свечи лежал лист бумаги, на котором девочка что-то старательно вырисовывала. То были не нелепые детские каракули. Изящный уверенный штрих в тёмных тонах начинался с краю листа и пересекал полотно поперёк, разливаясь тонкой паутиной на конце. Вокруг чёрной полосы воспалились пятна алой и бардовой красок. Где-то они пересекались с ещё не засохшей чёрной, смешивались в бурые спирали и пятна. Брызги летели по бумаге, застывали, как на фотографии и притягивали глаз невольного созерцателя. Что-то дрогнуло в его груди в тот момент. Давно остановившиеся холодное сердце потеплело. Девочка вырисовывала дерево, ветку клëна за окном. Идеальной формы листья налились кровью, протянулись витьеватые жилки, чёрная влажная ветка разрубала холст, как спëкшийся рубец на коже. Она обернулась. Её глаза были огромными, тёмными, но в них не было страха. Лишь тихая сосредоточенность, нарушенная любопытством.       — Ты пришёл за мной? — тихо спросила она. Её голос был похож на шелест листьев при ходьбе. Гёкко не ответил. Он смотрел на её рисунок. Это была не просто копия пейзажа за окном. Это было проникновение в суть. Она видела не дерево, а его душу, его осеннюю жертвенную красоту. Саму жизнь, кровавую и яркую. Неидеальную и одновременно безупречную. Так видел мир он. Так не должен был видеть его никто из людей. Будто бы сама смерть сидела с девочкой на полу и шептала ей о каждом следующем движении руки, получая мрачную потустороннюю картину. Двойственность жизни, неоднозначность смерти. Чувство, тёплое и щемящее, разлилось в груди. Вот оно, вдохновение! Безысходность и неизбежность смешались в этом ребёнке со спокойствием, как красная краска с чёрной. Лишь одно грязное пятно оскверняло идеальную картину. Гëкко хотелось выковырять его, стереть, довести творение до идеала. Увековечить этот образ не только в своей голове, но и в реальности. Девочка наконец уронила кисть, когда на её тонкой хрупкой шее сцепилось сразу шесть рук. На её лице проступил страх. Чистый, незамутнённый, прекрасный ужас. Это стало последней каплей. Демон надавил сильнее и взвыл от восхищения. Хруст, тихий и влажный, прозвучал громче любого крика. Прекрасный ужас в её глазах погас, сменившись пустотой. Не менее прекрасной. Гëкко захлëбывался восторгом, глядя как фарфоровая кожа покрывается алыми пятнами. Бездыханное тело рухнуло на незаконченный рисунок. На детском лице отпечатались багровые подтëки. Ветки клëна за окном безмолвно пылали красным, дожидаясь своей очереди опасть и превратиться в голое напоминание о том, что ничего не вечно.