Царапины

      Тишина в учительской была абсолютной. Руслан стоял у окна, сжимая в руках конспекты по физике. Он не мог понять, как энергия может быть постоянной, когда его эмоции постоянно скачут.       Софья сидела за столом, в своём углу, проверяя сложные вычисления. Её белые волосы были идеально собраны, а разноцветные глаза, скользившие по числам, были холодны.       Ушаков не мог больше сдерживаться. Он чувствовал, как Софья своим идеальным порядком давит на его внутренний хаос. Он подошёл к ней.       — Соня, — начал он тихо, его вежливость была натянута, как струна. — Мне нужна помощь с уравнением.       Ковалевская, не отрываясь от работы, ответила, и её голос был режуще-холодным.       — Я сейчас занята. И, Руслан, ты написал слово "в общем" через дефис. Это не существительное. Твоя небрежность отвлекает меня.       Удар был нанесен. Небрежность — его самый страшный порок.       Русский почувствовал, как его внутренний грубиян просыпается.       — Ты не понимаешь, как это сложно! Я трачу всю свою ебаную жизнь на поддержание порядка, чтобы ты, сука, не давила на меня! Но ты, хуйло математическое, не можешь даже правильно сформулировать одно предложение! Твой ебучий мир — это абсолютный пиздец!       Он кричал. Его грациозное тело дрожало. Весь его многолетний труд по поддержанию вежливости был разрушен за три секунды.       Математика вздрогнула. Она подняла голову. Поток нецензурной лексики, исходящий от самого Русского языка, был для неё коллапсом системы. Она не могла его обработать.       Её глаза наполнились влагой. Она была напугана столь сильным выбросом эмоций.       — Не говори так! — выкрикнула Софья, и это был не приказ, а мольба. Её голос сорвался, и слёзы хлынули.       Руслан мгновенно замолчал. Увидев её слёзы, его внутренняя брань оборвалась, сменившись тотальным ужасом и чувством вины. Он знал, что довел её до того, до чего не доводил никто.       Он смотрел на неё, не в силах пошевелиться.       Ковалевская, рыдая, не стала ждать. Она была сломлена, но её инстинктивная реакция — атаковать хаос.       Она резко схватила его конспекты по физике со стола.       — Ты, урод! — выкрикнула она, и это было первое не-математическое ругательство, которое Ушаков от неё слышал.       Софья разорвала чертежи пополам, а затем ещё раз, и ещё. Это был акт физического уничтожения всего, что Руслан пытался понять.       Руслан вздрогнул, словно она разорвала его самого. Его шок сменился яростью.       — Ты, ебанутая! — он сделал шаг вперёд, его высокий торс навис над ней. Следом схватил её за плечи и резко встряхнул её. — Ты понимаешь, что ты сделала?! Это был чистый порядок! Ты уничтожила мой прогресс!       Софья, рыдая, вцепилась ему в руки и начала царапать их, словно хотела разодрать ему не только запястья, а ещё и душу.       — Я ненавижу твою гребаную грацию! Я ненавижу твой язык!       Руслан сжал её плечи, но не ударил. Он просто держал её, пока она рыдала и царапалась. Это была чистая, нелогичная драка, где они оба пытались высвободить внутреннее напряжение, не имея возможности сказать: "Я люблю тебя".       В конце концов, силы Софьи иссякли. Она обмякла в его руках, и её рыдания стали тише.       Русский, тяжело дыша, почувствовал на своей коже её слезы и кровь от царапин.       Руслан не отпустил её. Его высокий, грациозный торс, который минуту назад был источником крика и угрозы, теперь превратился в оплот тишины. Он просто держал её.       Он чувствовал, как его русые кудри щекочут её белые волосы. Он обнял её крепко, прижимая к себе, но без той ярости, которая побудила его к драке.       Математика перестала царапаться. Её руки, испачканные его кровью, скользнули к его талии и обхватили его. Её тело дрожало от прошедшего срыва.       Руслан закрыл глаза. Внутри него была чистая, оглушающая тишина. Внутренний грубиян был заперт, и остался только влюбленный, ранимый Руслан.       Он не сказал ни слова. Не извинился, хотя хотел. Он знал, что любые слова сейчас, даже вежливые, могут снова запустить цепную реакцию. Только физическое присутствие могло восстановить сломанный порядок.       Они так и стояли посреди учительской, не обращая внимания на разбросанные конспекты и разорванные чертежи.       Софья, прижимаясь к его груди, чувствовала его ровное, сильное сердцебиение. Её слезы постепенно высыхали.       Они стояли, позволяя этой молчаливой, нелогичной близости восстановить их взаимную привязанность.