Доверие

             Тёплый полумрак. Тихий, протяжный вздох, сорвавшийся с приоткрытых губ, пронзает тишину. Влажные звуки нежных прикосновений губ к коже эхом отскакивают от тёмных, молчаливых стен. Тусклые лучи уличных фонарей, словно робкие зайчики, крадучись касаются бледных лиц двух парней, выхватывая из темноты фрагменты: дрожащие ресницы, напряжённые скулы, влажные губы.       Скэриэл нехотя отрывается от тонкой шеи, разрывая дрожащую близость и рассматривает блестящие дорожки на коже с едва скрываемым удовлетворением. Грустная, но явно фальшивая улыбка трогает его губы, прежде чем он возвращается к теме, которую, как казалось Готье, они оставили далеко позади:       — Твоя семья мне не доверяет. Совсем.       — Зато я доверяю тебе, Скэр, — Готье кладёт руку на мягкие, как шёлк, чёрные кудри и лениво ведёт по ним ладонью.       Скэриэл одобрительно усмехается, грубо сжимает в ладонях бёдра Готье, притягивая ближе, словно пытаясь слить их воедино. Склонив голову, он упирается в тяжело вздымающуюся грудь Хитклифа. Улыбка, которую он так удачно прятал, теперь больше напоминает хищный оскал:       — Доверяешь... Знаю...       — Так что неважно, что думают они, — шепчет Готье. Скэриэл смеётся, наотмашь целуя его.       — Вот и правильно… Пусть думают, что хотят. А ты — мой. — Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Готье снизу вверх. — Только мой… Да?       Готье не отвечает. Вместо слов – поцелуй. Тонкие лепестки губ сходятся и расступаются, чтобы через миг снова слиться воедино. Языки сплетаются в жарком танце, исследуя каждый изгиб, каждую горячую частичку, высекая искры желания. Бледные руки, до этого нежно удерживавшие черные волосы, освобождают их – кудри, словно в замедленной съёмке, спадают на плечи – и скользят по телу, тонкими пальцами выводя на спине незамысловатые узоры, опаляя жаром даже сквозь одежду. Этот жар Скэриэла сводит с ума.       Лоу неторопливо стягивает рубашку Готье с плеч, обнажая фарфоровую кожу. Он осыпает поцелуями ключицы, шею, довольный тихим мурлыканьем, которое вырывается у Готье с каждым вздрагиванием. Его взгляд скользит по нежной коже, которая в лунном свете кажется нереальной, неестественной для человека. Видит подрагивающее тело в своих руках, приоткрытые, налитые кровью после жарких поцелуев, губы, белые ресницы, словно снежинки, укрывающие глаза. В этот момент Скэриэл понимает: ангел. Прекрасен до боли в костях, до безумного желания обладать, до страха потерять. И от этой мысли сердце болезненно сжимается.       — Готи… — горячее дыхание касается его кожи. — Ты не представляешь, сколько людей хотят оказаться на моём месте, — шепчет он, голос с хрипотцой. Брови сходятся на переносице, челюсти сводит от бессильной злости. — Что же ты делаешь… Сводишь с ума, стоит только оказаться рядом с тобой…       Рубашка падает в ноги, и теперь руки без преград двигаются по худощавой спине. Лоу, словно метит, осыпает поцелуями каждый сантиметр кожи младшего, периодически обозначая границы собственности короткими укусами, тут же смягчая их нежным зализыванием. Спустившись к ключицам, он обвивает каждую косточку влажным языком, завершая завоевание ощутимым укусом, на который Хитклиф, сдержанно зашипев, вцепляется пальцами в его плечи.       Лоу переворачивает их, укладывая Готье на спину. Губы мягко скользят по грудной клетке, спускаясь всё ниже, и, не дойдя даже до пояса брюк, возвращаются к ключицам, оставляя за собой влажную, трепетную дорожку.       Комната теряет чёткие контуры, предметы мебели становятся размытыми пятнами, лишь издалека напоминающими то, чем они являются. Тело не слушается, изгибаясь в неконтролируемом экстазе. В комнате становится жарко, нестерпимо жарко, несмотря на ветер, продувающий через окно, которое не закрыл Скэриэл, когда вновь пробрался в комнату Хитклифа.       Вся оставшаяся одежда вмиг оказывается сброшена к рубашке. Теперь уже два обнажённых тела льнут друг к другу в неистовой страсти. Нет больше ни нежности, ни осторожности – только первобытная тяга, требующая немедленного удовлетворения.       Полукровка шепчет Готье что-то в перерывах между поцелуями. Слова, горячими волнами перекатывающиеся по телу, заставляя хотеть принадлежать. Слова, от которых ритм сердца учащается, отдаваясь в ушах. Слова, от которых немеют подрагивающие пальцы. Слова, предназначенные лишь для него одного.       В тишине, прикрываемой тихими стонами, щёлкает крышка. Готье из-под опущенных ресниц наблюдает, как Лоу нарочито медленно выливает лубрикант на пальцы, как тот соблазнительно стекает, пачкая всю ладонь. Как он опускает руку меж его разведённых ног, и Готье вздрагивает от мимолётного холодка, когда пальцы касаются и слегка проталкиваются внутрь.       Скэриэл перехватывает свободной рукой руку Готье, до побелевших костяшек сжимающую простынь, и переплетает их пальцы. Двигается ритмично, медленно, вдруг быстро, и снова медленно, сгибает пальцы, разводит в манере ножниц, иногда вставляя по самые костяшки, с каким-то странным удовольствием наблюдая, как морщится Хитклиф младший, так старательно сдерживая голос, словно котёнок, выгибается, поддаваясь бёдрами навстречу.       Хитклиф издал недовольный скулёж и неразборчиво пролепетал что-то, просящее не мучать его, а просто взять. Скэриэл понимает. Вынимает пальцы с сопровождением сладострастного хлюпа. Сбрасывает потертые штаны к остальной одежде.       Тонкие, аккуратные ноги оказываются закинуты на плечи. Скэриэл наваливается на Готье, буквально сгибая его пополам, и с животной страстью впивается в его опухшие губы. Кусает, терзает, поцелуями заглушает сдавленный стон, когда входит.       Готье вздрагивает всем телом, острая боль смешивается с нарастающим удовольствием. Он обвивает ногами спину Лоу, вцепляется пальцами в его плечи, ища хоть какую-то опору. Даже лежа на спине, он ощущает головокружительную бездну под собой, будто сейчас сорвется в падение. "Скэриэл поймает", — проносится мысль. Каждый толчок отзывается дрожью, и стоны все чаще срываются с губ, уже не заглушаемые поцелуями. Спасибо предкам – пусть и не родным – за превосходную звукоизоляцию в этих стенах, иначе они оба уже были бы закопаны где-то под забором голышом.       Он тонет в этих ощущениях, теряя связь с временем и пространством, подчиняясь первобытной силе, захватившей его целиком.       Неожиданно, в самый пик чувственности, Готье начинает плакать. Не рыдать, а тихо, беззвучно — по его щекам текут слезы. Он и сам не понимает, почему. Ему не больно, нет – Скэриэл никогда бы этого не допустил. То ли от счастья, то ли от головокружительных ощущений, грозящих лишить рассудка. Лоу чувствует его слёзы на своей коже, когда Готье находит укрытие в изгибе его руки, и замирает. Наклоняется, целует опущенные веки, собирая солёные капли, словно пытаясь утешить не только Готье, но и себя.       — Всё в порядке, — шепчет он, — Можешь продолжать.       Темп возобновляется, движения становятся более требовательными, почти грубыми. Готье больше не владеет собой, его тело извивается в экстазе, выгибаясь навстречу каждому толчку. Комната сужается до одной точки – Скэриэла, который кажется одновременно и спасением, и палачом. Крик застревает в горле, так и не вырвавшись наружу, и Готье, наконец, отпускает себя, позволяя оргазму захлестнуть его с головой.       Лоу делает ещё пару глубоких толчков и с глухим стоном сквозь зубы покидает обмякшее, дрожащее тело. Пачкает спермой впалый живот и, обессиленный, падает рядом с Готье.       Пока они лежали в тишине, ловя ускользающие остатки дыхания, в голове Хитклифа промелькнула мысль о том, как они вообще докатились до этого. Еще недавно он был уверен в своей любви к Оливии… А Скэриэл был его лучшим другом. Что ж, теперь Скэриэл — не просто друг, а к Оливии он больше ничего не чувствует. "Подумаешь, бывает," – пронеслось в голове, словно оправдание.       Улыбается – Скэриэл это замечает и непонимающе смотрит на него. Готье прижимается ближе, обнимая его крепче, а его обнимают в ответ, зарываясь носом в белую макушку.       — А прикинь, если нас было слышно? — усмехается Лоу.       — Лучше молчи, пожалуйста… — Готье вздыхает, но без злобы.       Да даже если бы их услышала вся Октавия – плевать. Сейчас имели важность только они друг для друга. Остальное — неважно.