1. Wake me up

Занозы кровавыми иглами вошли под ногти. Хуже любой пытки, потому что прекратить это могла лишь она — собственными руками, перестав колотить ими в закрытую намертво дверь. А значит, не мог никто. Она уже не кричала. Было время, когда воздуха в легких еще хватало. Но сейчас из груди вырывался только сосредоточенный лающий вой, рвущий грудную клетку клочком бумаги. Ей не было больно, потому что это — уже не боль. Что-то за гранью понятий о боли. О самом значении этого слова. Кровь стекала темными венозными лентами по локтям. Пятнала платье. И носы ее лаковых туфель то и дело черпали бурой грязи с пола: смесь пыли и крови. Она бы выла — как пёс на луну, — если бы это могло помочь хоть немного. Помочь не ей, а ему. Побелевший пальцы, принадлежащие скорее покойнику, чем человеку, снова вонзились в дерево, как ножи. Но сколько бы она ни царапала дверь, на бледной древесине не оставалось ни вмятины. Царапины, оставляемые ногтями, затягивались стоило отвернуться. Только запах, металлический, тяжелый, как цепь с шеи дворового пса, свернувшийся ядовитыми петлями змей всё пачкал воздух, оседая на волосах. И ей не хотелось отмыться. Так пахнет им. Он не стонал, не корчился, не кричал и не выл. Все это сделала она сама — за двоих, отчаянно мечтая никогда не знать. Он был хорош. Даже здесь. Будто титан, вытесанный из ядра Земли. Будто это не кровь вытекала из его ран, а расплавленная кипящая магма… Он не кричал. Но крик стоял в ушах, как звон кнута, вспоровшего кожу, прорвавшего спину до самых белых костей. Мясо повисло, как крылья, хлопая за спиной. А он улыбнулся стальными белыми зубами, стараясь подбодрить. И дверь закрылась. Конечно, легче было плакать и кричать. Конечно, он не мог допустить, чтобы она терзалась, видя. Конечно, он не плачет и не кричит. Потому что его трахея болтается обрывком пеньки, бледная, жесткая, невку… Она обрывает себя на мысли, что было бы безумно рада попробовать губами хоть что-то, оставшееся от него. А для этого нужно сначала отворить запертую им дверь. Ну надо же какой упорный. Сорвал свои плечи с крюка. Доволок раздробленные голени до двери и захлопнул ее перед носом у любимой женщины изгрызенными костяшками пальцев… Он тоже любит кровь. И себя. Интересно, а член? Член его цел? Или тоже дотянулся разбитыми о собственные стены губами..? Она не кричит. Больше нет. Вой кончился, а дверь не поддается. Ее не взять руками без орудий. Но никогда убийцей не была. И дверь, поскольку, тоже не убить, придется взять руками и окучить… И открыть. Она смотрит на собственные руки, поскольку его руки где-то далеко. Возможно даже, далеко от тела. Все случилось так внезапно, что ни отмычек, ни шпильки для волос, у нее нет. Пришла спасать своего благоверного пустой. Вот дура, ну не анекдот ли? Даже косточки в корсете — и той нет. Ничего нет. Только камень темницы и суровая дверь. Она снова колотит в этот треклятый дуб. Потом прикладывает ухо. Тишина. Возможно, он сейчас стоит щекой к двери. И улыбается, слушая весь этот вой. Он доволен, у него все хорошо. Наконец-то любимая женщина рядом. Не заперлась от него. Нет. Так близко — бери и держи. Прижимай к себе, вбирая в порванное нутро. Нанизывая на битые ребра — чтоб не сорвалась. Сейчас откроется дверь — и она выпадет из сырого проема прямо в изрытые цепями руки. Он поцелует ее одними зубами. Потому что губы сожжены сигаретой. И это будет то самое счастье, о котором твердит психолог. И у нее не останется выбора, кроме принять обрубок его члена и наслаждаться, чувствуя, как кровь вытекает внутрь… к ней женщинам не привыкать. Но дверь молчит. Глухая к мольбам снаружи и изнутри. Ей не спасти заключенного. Не добраться. И не хочется никакой крови и ран. И боли пусть больше не будет. И губы, его губы, пусть будут целыми и живыми. И больше не надо ничего. Но он бросил ее. Закрылся в уютной камере, выбросил ключ в окно. Бросил любимую женщину одну во мраке. Одна. Одна. Ты всегда одна и все тебя бросили. У-у. Только погоди: найду ключ, открою дверь и войду сама. Возьму цепи со стены. Подвешу поближе крюк. Раскаленный добела. Так, чтобы пахло тобой и твоим предательством. И эти глаза синие… и в руках — ромашки, а не змеистая плеть. Она улыбается трещинами губ. Болят. Кровь шумит в ушах. Одна. Но и он там — один. И не выйти по одиночке отсюда… — Ты там? Ее голос охрип и слишком слаб даже для того, чтобы она сама себя слышала. Одно невнятное мычание вырывается из-за губ. А вдруг… он ушел? Без неё. Вдруг… она здесь совсем одна? Ломает закрытую дверь, за которой — не ждут? За которой — пустой подвал. Без плети и крюка. Одна паутина. И более — ничего. И никого. — Ты там? Молчание. Сердце почти на ноль. Никакого удара. Ни за ребрами, ни за стеной. — Ты там?! Не бросай меня, пожалуйста! Ну ответь!!! А губы не шевелятся, как у мертвой. Запеклись, подернулись инеем новой кожи. Неужели, она теперь будет молчать — навсегда? Одна в пустой темноте сырых подземелий, станет призраком, будет сходить с ума. Призраки сходят с ума, ведь правда? От одиночества и тоски. И от того, что никто не даёт ключей. — Прошу... Она прикладывает руку, раскрытой ладонью вперед, будто к его груди. — Не бросай. Тихо-тихо. Слышно, как слёзы шуршат по иссушенной воплями коже. — И я тебя не брошу. От тепла руки нагревается дерево. И больше почти не страшно. — Я тебя не оставлю. Слышишь? Слабый стон сквозняком доносится из двери. — Я обещаю. — …ра..? — Обещаю. Я. Она закрывает глаза, стараясь не вслушиваться в стоны. Теперь, когда невзрачная преграда не может их сдержать, слёзы льются потоками из глаз. Горячечные, горчичные. От них все жжет. Тяжело дышать. Лицо наливается болью, словно сотни иголок, нет, щепок из светлой двери, впиваются со злорадством прямо под кожу, рвут поры и капилляры. Теперь будут пытать ее? И кто же будет палачом? Она согласна. Она взойдет на алтарь и скажет тысячу «да», лишь бы снова не пришлось стоять одной в темноте с пульсирующей болью вместо кончиков пальцев. Что угодно — только бы не одна. Если и есть на земле ад, то это он — чужая кровь на своих губах. Чужие ребра, пробившие твою кожу. И темнота. Вечная темнота. И никто. Никогда. Не поможет. Только не он. Так страшно остаться одной, что она падает вперед, куда угодно, лишь бы открылась дверь: — Брюс! И падает с кровати. Сердце колотится так, что на его предплечье точно останутся синяки. Лицо и правда мокрое. И горит. — Ты как? «Кошмар», отвечает Лера. Но вместо слов из глотки вырываются совсем не красивые и не милые женские рыдания. Она задыхается и икает от недостатка воздуха, пока Уэйн укачивает жену — как маленькую. Не выпуская из рук. А и захотел бы — не смог. Она вцепилась, будто репей, онемевшими ото сна ладонями ему в плечо. Сквозь ткань ночного костюма, коротко остриженными ногтями. Ворсистая ткань неприятно скользит по щеке… словно покрытая стекловатой. А вот и «щепки»… — Тихо… Тихо… Это всего лишь сон. Слышишь? Я с тобой. Я никогда тебя не брошу. Но она не отстраняется. Все равно красные пятна уже не свести, пускай любуется опухшим лицом жены. И только попробует от нее сбежать…