Silken Remnants

Звонвилль оглашал нескончаемый гул — мелодичный хор колоколов, готовый свести с ума любого чужака. Но для тех, кто обжился здесь, шум стал утешением, тихим напевом, отгоняющим тени извечной борьбы, терзавшей Фарлум. Борьбы, что, на радость всем, почти отзвучала, едва лишь Бледная Мать канула в небытие, став лишь воспоминанием, поглощённым бездной. Но для одной ткачихи-полукровки эта борьба так и не закончилась. Она кипела здесь и сейчас. Как в её доме-колоколе, так и в её собственной душе. Хорнет неподвижно сидела за столом, её взгляд пронзал сумрак комнаты, упираясь в спящую на её алых покрывалах фигуру. Против воли она скользила взором по нежной дуге спины, изгибу бедер и утончённой линии ног. Силуэт, окутанный лёгким мерцанием шёлка, чьё прикосновение Хорнет когда-то ощутила под остриями своих когтей — на одно краткое, предательское мгновение. Она слишком долго была одна. Невыносимо долго. В годы юности её спутники сменяли друг друга часто — мимолётные, пламенные связи, что всегда обрывались одним и тем же образом. Она совершала ошибку, позволяя чувствам взять верх, веря, что любовь сильнее самого времени. Сияние её длилось недолго, а на смену ему неизменно возвращалась старая боль. Наследие Бледного Отца стало для неё и холодным благословением, и проклятием; она оставалась прежней, в то время как возлюбленные увядали, и огоньки их смертных жизней гасли один за другим у неё на глазах. Она вновь и вновь сжимала чью-то лапку в своей в последний миг, и, хоть она и провожала каждый уход с подобающим достоинством, боль от этого не притуплялась — лишь крепла, копилась внутри. С тех пор она поклялась никогда больше не подпускать никого так близко. Сперва она погрузилась в абсолютное уединение, храня молчание месяцами, а иной раз и годами. Но безмолвие неизменно трескалось по швам. Она всегда сдавалась. Она искала общества, как раненый зверь ищет тепла: испытывая стыд от своей потребности, но изнывая от голода по нему. Улыбка, мимолётное прикосновение, звук чужого голоса — что угодно, что могло бы убедить её, что она ещё не совсем чужая средь живых. Она часто задавалась вопросом, какая же из её половин требует этого сильнее. Быть может, её Бледная кровь? Та часть, что жаждет почитания и не терпит забвения? Или её натура ткачихи? Смертная часть, та, что страшится бесконечных ночей в одиночестве? Это не имело значения. Она знала одну истину: она не вынесет вечности в одиночестве. Испытания Фарлума ясно показали ей, как глубоко ей необходимы цель, причастие к другим и, что, пожалуй, губительнее всего, — восхищение в чужих глазах. И недавно в ней пробудилось кое-что ещё. Влечение. Слово, до боли простое, что вновь затеплилось в глубине её существа. Первый трепет коснулся её сердца при встрече с хранительницей кольца, Шакрой… но куда сильнее отозвался — при виде неё. Лейс. Рождённая из шёлка. Та, что сейчас спала на её постели. Спасая её от хватки Бездны, Хорнет велела ей отдыхать. Казалось бы, столь хрупкое тело Лейс обладало удивительной стойкостью. Пережить одержимость пустотой и сокрушительное поражение в бою было подвигом, невероятным для простого существа. Хорнет донесла её из самой Бездны, через Глубокие Доки, сюда, в Звонвилль. Она сама ухаживала за её ранами, зашивая порванный шёлк своими нитями. От её прикосновений Лэйс тихо вздыхала — и в этом вздохе слышалось не что иное, как блаженство. От этого… захватывало дух. Теперь, когда Верховная Матерь Шёлка исчезла, у Лейс не осталось источника, что питал бы её плоть. Никого, кроме Хорнет, последней из ткачих. Это была опасная, сокровенная связь. И мысль о том, что жизнь Лейс отныне буквально в её руках, вызывала в Хорнет странную смесь — тревожную смятенность и пьянящую власть. Ведь даже будучи бессмертной, Лейс нуждалась в поддержании своей формы, в обновлении ткани своего шёлкового естества. Грешно ли было находить эту зависимость столь восхитительной? Без сомнения. Как могла она надеяться на искренность чувств того, чью саму жизнь она держала на поводке? Лейс хранила молчание, но Хорнет осязала незримую истину, витавшую между ними. Это была клетка, пусть и со стенами из златотканого шёлка. Полагаться на Хорнет или тлеть. Вот тебе и свобода. Вот тебе и жизнь. Тем не менее, Хорнет дала обет. Она сделает эту жизнь, какой бы та ни была, хоть сколь-нибудь светлой. Лейс нередко кляла своё бытие, называя его пародией на жизнь. Но Хорнет знала лучше. Она уже видела, как существа, казалось бы, пустые, обретали проблеск личности. Желание, любопытство, боль — всё это означало жизнь, какой бы хрупкой она ни была. А Лейс… Лейс жаждала лишь любви. Такой, какую её мать была неспособна дать. Привязанность Бледной Матери была холодной, божественной милостью, отстранённой — вплоть до её последнего поступка, когда она оказалась готова повергнуть Фарлум в прах, лишь бы избавить дочь от страданий. Это Хорнет понимала. То была любовь в своей самой безжалостной чистоте. Хорнет не могла стать ей заменой. Но, быть может, могла предложить нечто другое: стать союзницей, подругой, даже соперницей. Лишь бы Лейс не исчезла снова. Даже если будет больно, Хорнет выдержит. Она всегда выдерживала. Лейс, казалось, зашевелилась во сне, слегка повернувшись на алых простынях. Сон не был ей нужен, ни одной из них, но она выглядела так спокойно на кровати Хорнет. Так… естественно. Взгляд Хорнет вновь заплутал, изменив её же воле. Память воскрешала в ней ощущение той шёлковой плоти в её объятиях, когда она выносила её из Бездны, тепло, что намертво прикипело к её ладоням. Её естество требовало уступить тому желанию, принять то, чего она жаждала, всецело завладеть ею, но она не смела. Нет. Так нельзя. Они едва знали друг друга. Их связь была скована в битве, в ритмичном столкновении стали и шёлка. И всё же… не это ли самый искренний способ познать кого-то? Все великие воины говорили, что в бою обнажается душа, и Хорнет видела душу Лейс: изящную, точную, смертоносную, и всё же в каждом её движении сквозила отчаянность, пустота… Но она твердила себе, что это глупость. Самообман. Она не знала её. Ещё нет. Ей хватило бы просто быть рядом. Ей хватило бы дружбы. Хватило бы, если бы это означало, что она снова услышит её смех. Лейс вновь встрепенулась, на сей раз повернув голову. Её глаза приоткрылись, взгляд был сонным, но острым. Хорнет замерла, уличённая в своём подглядывании. — Ты собираешься приступать к делу? Я тут часами лежу, позирую, а ты только и можешь, что пялиться? — Она плавно, лениво изогнула бёдра, и шёлк, шелестя, лёг на простыни с неприкрытым соблазном. Разум Хорнет полностью отказал. Несколько секунд она просто… смотрела. — А. Это было всё, что она смогла выжать из себя. И тогда, в одно мгновение, она встала, сбросила с себя своё красное одеяние с какой-то неуклюжей грацией и ринулась на кровать. Лейс рассмеялась — светлым, дразнящим смехом, в то время как самообладание Хорнет наконец рухнуло. Может, Хорнет и впрямь была склонна чересчур усложнять. Может, на деле всё было куда проще.