lines of her hands

***

Флориана зачем-то всё это помнит, натыкается на воспоминания перед матчем, застревает в них, не пытаясь прервать поток хаоса. Гадает, чем закончится сегодняшняя игра. Тревога, а может, и эйфория перед встречей с ней — Флориана давно их путает — гуляет по телу, заглядывает в самые тёмные уголки сознания, учащает сердцебиение. И кто только придумал эту байку, что спортсмены хладнокровны? Явно не спортсмен. Она спустилась к своим, которые собрались в подтрибунке, стоят, переговариваются. Теперь с раздражением смотрит на замотанную ногу, в десятый раз расстёгивает куртку — только бы не смотреть в её сторону. — Не сломала ещё? — кто-то хлопает её по спине. — А? — поднимает голову. — Замок скоро отвалится, не жалко? — Патриция нервно посмеивается. — Температура непонятная, — пожимает плечами в ответ. — Успокойся, Фло, — Шик кладёт ей руку на плечо. — Всё будет нормально, сделаем, что сможем. — Да, не ссы, Малышка Фло, мы их раскатаем, — рядом становится Джака. — Ты, главное, к одной четвёртой вернись. Все три грустно усмехаются — если она и выйдет на поле, то к концу апреля. Футбол с трибун — непривычно. Матч ещё не начался, а сердце ухает, будто настала череда пенальти после дополнительного, будто она стоит и выбирает угол, будто она уже промазала. — Привет. Как ты? — рядом садится Алия, неловко улыбается. — Вижу, что хреново, не отвечай. — Спасибо за понимание, — криво усмехается в ответ. — А ты здесь…? — Решила тебя поддержать. И команду твою. Флориана благодарно кивает. И сердце делает сальто — матч начался. Она выдыхает, когда Градецкая сейвит, выдыхает, когда Олисе бьёт мимо, сжимает губы каждый раз, когда мяч оказывается рядом с воротами, подскакивает, чтобы похлопать, когда кто-то отдаёт хороший пас. Бесполезная, какая же ты бесполезная, Вирц. Снова. Всё сливается в один бесконечный момент, пока Джамилю не роняет кто-то из леверкузенок. Флориана щурится, и этого достаточно, чтобы рассмотреть несколько красных струек, стекающих с разбитого колена в гетру. Джамиля машет рукой: всё ок — встаёт. Игра продолжается, а у Флорианы появляется ещё один повод для волнения. Она прикусывает губу, чувствует гадкий привкус крови. Блядство. Второй тайм, и Кейн забивает восемь минут спустя. Джамиля, уже с повязкой на колене, кидает взгляд на байерскую скамейку, сосредоточенно скользит по сидящим. И что там ищет? Кого? Семьдесят первая — Дейвис. Общий счёт 0:5 и им уже не отыграться. Но ебучая, вечно слишком долго не умирающая надежда — тут как тут, шепчет на ухо: чудеса случаются... Ноль, блядь, против пяти. Тут не чудо должно случиться, а колдовство, чтоб у всех баварок ноги резко отказали, и руки заодно. Флориана хмыкает: злости и зависти ей точно не занимать. Последние секунды. Свист. Алия треплет её по руке, что-то говорит — ничего не слышно. Желудок крутит. Джамиля опять разглядывает скамейку, переводит глаза на трибуну, стоит всматривается в лица, будто может найти кого-то определённого среди тысяч. Олисе рядом, хлопает её по плечу, но она даже не смотрит на неё, только отрешённо кивает. Пять секунд, десять, минута — встречаются взглядами (спасибо, вселенная, но не здесь надо было творить свои блядские чудеса). Флориана замирает, перестает хлопать. А Джамиля долго стоит, смотрит ей в лицо, а потом заправляет волосы за ухо и уходит к своим. Она заходит в раздевалку, прихрамывая. Там царит непривычная тишина. Да, ведь главная склочница пришла только сейчас. Но у неё совсем нет сил, и как будто бы нет права злиться. — Мне жаль, девчонки, — говорит тихо. Джака грустно усмехается: — О, не этой реакции я ждала от тебя, Вирц. — Ты опоздала на банкет, — вклинивается Та, смотрит на часы. — Вся бомбёжка закончилась минут сорок назад. Тебя не хватало. Если бы не «малышка Фло» её бы точно в шутку прозвали «истеричка Фло» — у неё частенько знатно пригорало (хотя куда уж ей до жопных воспламенений Андрих?) на поле, за что ей частенько показывали жёлтую. Совсем незаслуженную жёлтую за забористые немецкие ругательства. — Хаби заходил недавно, говорил, мы ещё выиграем. Только не с Леверкузеном, вертится на языке у каждой, готова поспорить Фло. Только не с Хаби Алонсо. Трансферные слухи с каждым днём всё громче. Они ещё минут двадцать сидят, обсуждают баварок, новую причёску Кейн (какая дурацкая — ничё ты не понимаешь в моде, дурында), идиотский цвет их формы, чей-то маникюр… — всё, что угодно, лишь бы отвлечься от проигрыша. Да и футбола в целом. — Прости, малышка Фло, — Патриция кладёт ей руку на плечо прямо как перед матчем. — Ты себя только не вини. И поправляйся, нам правда тебя не хватает. Кто, если не ты, будет гнать на судью? Флориана грустно улыбается: — Только ради этого и играю. Дверь хлопает. Теперь она одна. Зачем-то осталась здесь. Прислоняется головой к прохладному шкафчику, рассматривает помещение, будто видит его впервые. Теперь точно конец.

***

Флориана выходит из раздевалки, аккуратно прикрывает дверь, хотя хочется разнести её в щепки; утирает слёзы рукавом, откидывает с лица торчащие волосы, не удержавшиеся и в, без того, запутанном пучке, собранном на скорую руку. Ещё чуть-чуть и она будет дома, сможет отдышаться и пережить всё, что подавляла последние дохулион дней, главное — доехать, не загнуться по пути, не сдохнуть от боли. — Ты всё-таки пришла, — слышит робкое за спиной. — И уже уходишь? Пальцы застывают на ручке, ноги подрагивают. — А что одной в раздевалке торчать? — Флориана старается звучать пренебрежительно-расслабленно, медленно поворачивается, натыкаясь на внимательный взгляд. — Давай вместе посидим. Бровь выгибается сама собой. — Бэ-э-эмби, — из-за угла выглядывают головы Сане и Олисе. — Ты идёшь или как? Первая приветственно машет и получает кивок в ответ. — Иди, в другой раз посидим, — шепчет Флориана и ненавидит себя за эти слова. — Не будет другого раза, ты знаешь. — Бэ-э-эмби, — зовут ещё раз. — Идите без меня, скоро подойду, — бросает, даже голову не поворачивает, и Флориане где-то даже верится, что правда отмахивается от них ради неё. Она молча идёт в другую сторону. — Ты куда? — Там запах не очень, пошли в комнату отдыха, там сейчас пусто. Флориана небрежно открывает дверь, — приглашает: добей меня; молча включает свет; молча опускается на диван, неряшливо сбрасывая сумку с плеча. Уютная раньше, сейчас комната кажется чужой. — Мне жаль, — Джамиля садится не далеко, но и не рядом. Молчание. Тоскливое и неловкое. Флориана помнит, как они горевали после евро; Джамилю, замершую на полу; рубашку, которую накидывала ей на плечи. Себя — ту, что выстояла. Чувствует себя последней мразью: нет, чтобы порадоваться за подругу, сидит со скорбной миной. — Мне жаль, Фло, — повторяет Джамиля, кладёт руку совсем рядом — ещё чуть-чуть и коснётся пальцами бедра. — Они достойно сражались. — Не могла сказать чего-то ещё более заезженного? — хмыкает Флориана и отодвигается. — Блядь… прости, звучит как издевательство, — ерошит волосы, вздыхает, опять ерошит. — Думаю, тебе надо было пойти с… ними, — Флориана кивает на дверь. — Не поймут же. — Кому надо, тот уже всё понял, — бросает Джамиля, добавляет тихо: — Сейчас я хочу быть здесь. Это всё так похоже на начало их дружбы: первые осознания, первые признания, витающие в воздухе, первые тихие слова — Флориана чувствует, будто её отхерачили палками и бросили в яму, размытую дождём, из которой она только что выползла. — Прости за тогда около раздевалки, — она решает подать голос, — сама влетела, сама нахамила. — Ты о чём? А, перед матчем… ничего страшного. — Я не обижаюсь на твой игнор, если что, — говорит Флориана, смотря на неё. — Если это попытка вымолить прощение, то можешь идти, реально, ты мне ничего не должна. — А я думала, это я дура, а дура, оказывается, ты, Вирц, — легко улыбается Джамиля. — Я реально хочу здесь побыть. С тобой. Девочки подождут, успеем отметить, — она долго мнётся прежде, чем сказать: — И с Мистером обмудком всё кончено. Правда, расстались. Даже не думай хмыкать. — Ладно, — кивает Флориана, потому что не знает, что ещё сказать. Потому что хочет сказать слишком многое. Добавляет, тоже улыбаясь: — Сама дура. — Мне правда жаль, что всё сегодня так вышло, я уже говорила, что Байеру повезло с тобой. Скажу это ещё много-много раз. Нам в сборной тоже повезло, — Джамиля садится перед ней на пол, кладёт руки по бокам от бёдер, смотрит в глаза. — Мне повезло, Фло. Я всё испортила. Наверное, тупо сейчас всё это говорить, не самое удачное время и место… — Ты права, — Флориана шмыгает носом, — сама выбери, в чём именно. — Я, может, и дура, но вижу, что всё ещё тебе не безразлична. Можешь отрицать, но это вижу не только я. Флориана молчит. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Одни и те же грабли с каждым разом бьют по лбу всё больнее. Промолчать — она исчезнет, решит, что ей показалось; решит, что безразлична; решит, что не нужна. Ложь. — Фло? Скажешь что-нибудь? — тихо спрашивает Джамиля спустя вечность. — Йози? — только горько усмехается в ответ. — Тэмми тоже в курсе… Ману проболталась. Ты же знаешь, они поняли ещё тогда… Пофиг, я уже дура, но буду полной дурой, если не скажу тебе этого: я по уши в тебя влюблена, влюблялась каждый день, всё ещё влюбляюсь. Каждую грёбаную игру. Я бы ездила на все игры Леверкузена, если бы сама не играла, только, чтобы посмотреть на тебя. Играла бы только с вами ради того, чтобы поздороваться с тобой и перекинуться парой слов, забила бы сто автоголов, чтобы вы выиграли… Она смотрит в сторону переводит дыхание. — Не сиди на полу, заболеешь, — выдавливает из себя Флориана. — Неважно, — отмахивается, — может, так мы проиграем, и я не буду чувствовать себя предательницей… Фло, — она опять смотрит, буравит взглядом, — мне было страшно тогда, сейчас тоже страшно. Я никогда так не влюблялась. Дышать тяжело. Думала, будет лучше… что дыхание восстановится, если мы всё прекратим. А оно не восстанавливается без тебя, понимаешь? Флориана медленно кивает. О, как хорошо она понимает весь масштаб этого пиздеца. — Я сделала кучу всякой фигни, чтобы не встречаться с мыслями о том, что всё было серьёзно. Что сейчас это тоже серьёзно. Я думала, выйду замуж, и всё будет хорошо… потом дети, какая-нибудь тренерская должность — мне так говорили. И я думала, мне это тоже нравится. Она вздыхает, оглядывает комнату, часто-часто моргает, чтобы удержать слёзы. — Фло, прости меня, я наговорила тогда кучу всякого говна. И потом вела себя как сука: читала, слушала, видела все твои попытки до меня достучаться, но молчала. Я… тогда совсем запуталась, устала врать себе. Поняла, что ничего мне больше не надо, никого не надо, кроме тебя. Веришь? — Джамиля поднимает свои оленьи глаза и смотрит-смотрит-смотрит. — Я хочу играть с тобой. Быть с тобой. Потому что мне это нравится. Ты нравишься. Ты, такая взбалмошная, эмоциональная, язвительная, при этом такая успокаивающая, понимающая, заботливая и смешная. А как ты танцуешь? Танец с тобой — до сих пор мой любимый день. И я была бы счастлива, прыгала бы до потолка, если бы ты чувствовала что-то похожее. Если нет, то мы хотя бы будем вместе играть в сборной, правда? Про Англию я тогда сказала только, чтобы тебя позлить, но какая, нахер, Англия, когда в Германии есть ты? Флориана всё ещё молчит, слизывает скатившуюся слезу. — Скажи что-нибудь, пожалуйста. Смотрит мимо. — А хочешь, я заруиню одну четвёртую? — Джамиля подаётся вперёд. — Создам ноль моментов, упущу мяч раз двадцать? Автогол устрою? — Совсем дурная что ли? Ещё ногу сломай. — Запросто. Флориана сжимает губы, чтобы скрыть улыбку. Джамиля выглядит так, будто из неё вышел весь воздух — облегчённо. — А что с Олисе? Какое же позорище, Вирц. Человек тебе в любви признаётся, на полу сидит, а ты спрашиваешь это? Но она остаётся такой же окрылённой. — Ревнуешь? Флориана готовится соврать, сказать, что её совершенно это не волнует, но сейчас врать ей — врать себе. — А если и ревную? — Фло, а, Фло, неужели мой монолог тебя совсем не успокоил? — она секунду игриво улыбается, следом пожимает плечами. — Мы дружим. Как ты с Фримпонг. — Дружите, значит? Как тогда в вопросе с Алией, — о которой она и словечка не сказала, хотя сто процентов видела рядом на трибуне, — только уже наоборот. — Не как мы с тобой. И никогда так не будем. Веришь? Секунды тикают. — Верю, — Флориана сдаётся. Джамиля садится рядом и целует её мокрое солёное лицо. Сначала глаза, потом нос, щёки — всё, как когда-то хотела. Говорит: — Давай попробуем ещё раз. И хочется ответить давно просящееся наружу лёгкое «давай», но… хэппи-энды — прерогатива бульварных романов. — Я… летом уезжаю в Ливерпуль… — В отпуск? Отлично, вместе съездим, — улыбается Джамиля, но в глазах сквозит грусть. — Давно хотела навестить вторую родину… — Джа-а-м… — Фло, ничего не говори, просто… у нас есть ещё несколько месяцев, да, в разных городах, но… в Германии… неважно, они же есть… а хочешь, я тебе с английским помогу? Будешь как носительница разговаривать… а это точно? Вы уже решили? Ты… решила? — Да, решила, — отвечает Флориана тихо, добавляет: — Осуждаешь? Джамиля усмехается: — У меня спрашиваешь? Я последний человек, которого стоило… не могу поверить… что захуярила всё своими руками… идиотка. Полгода спустить в унитаз, просто потому что… А Ливерпуль… карьера, выход из зоны комфорта; все эти сложности, которые тебя так манят… всегда манили... я понимаю… — Прости, что испортила праздник, но, наверное, лучше так, чем просто исчезнуть… И это не месть, не укор Джамиле, как делать не стоило. Просто последняя попытка не поддаваться скользящим меж строк уговорам. Просто последний шанс не отменить нахер всю эту кампанию и остаться здесь. — Ничего ты не испортила, так, дала мне отрезвляющую пощечину… И вообще мы всё ещё играем в одной сборной, там ты от меня точно не отвертишься… Не отвертится: не сможет. Не в этой жизни. Ведь она так любит все эти сложности.