Смешок на похоронах

Тасянь-Цзюнь открывает глаза, когда сумерки еще не спрятались в тенях роскошных деревьев от палящих солнечных лучей. Обычно его руки желают крепко сжать чужое тело, впиваясь в обнаженную кожу ногтями, оставляя алые росчерки. Мо Жань воспринимал это как лишний, грубый мазок краски на картине, которую уже не удастся исправить. Значит, нужно испортить ее от начала и до конца, чтобы никто и не смел подумать о былой красоте полотнища. Обычно волосы Чу Фэй настырно лезли ему в лицо, словно паучьи нити, оплетая его с ног до головы. И ненависть, умиравшая и возрождавшаяся каждый новый день где-то в утробе, топила Тасянь-Цзюня с головой. Ему бы выдрать эти бесполезные и, безусловно, отвратительные волосы Чу Ваньнина с корнем, чтобы его уродливое нутро можно было заметить и снаружи. Чтобы вся его ненависть и убожество отразилось на прекрасном лице, едва тронутом временем. Тасянь-Цзюнь мог выстлать каждую из трех тысяч ступеней стеклами и заставить Ваньнина ползти по ним на коленях, чтобы его багряная кровь окрасила путь ко дворцу всесильного Императора, покорившего всех и каждого в нижнем царстве. Но он знал, что, даже пройдя тысячу жизней по осколкам босыми стопами, Чу Ваньнин не проронит и слезы. Он вернется в грязи и рванье, весь такой из себя жертвенный, но ни за что не покажет боли. Тасянь-Цзюнь любил всматриваться в острые черты лица, останавливая взгляд на острых нахмуренных бровях, охота скинуть его с кровати, но отчего-то Император не может пошевелить и пальцем. Его острый локоть упирался в живот Мо Жаня, словно меч, но ни один из них не знает, что оружие обоюдоострое, одно движение — и будут ранены оба. Чу Ваньнин, в самом деле, самый худший кошмар Тасянь-Цзюня, такой блестящий заклинатель, настолько яркий, как слепящий луч, протыкающий Императора насквозь. Однажды с неба сорвется черный снег и Мо Жань сможет убить его, но он не в силах будет рассмотреть чудо света — все и без того устлано смоляным пепелом. Тасянь-Цзюнь не знал, что именно ему нужно сказать. Одежда ученического времени была ему не в пору, горловина трещала, старая ткань почти расходилась, рвалась. Он не хочет больше думать о прошлом, но наложница, единственная, первая и последняя — это все, что осталось у него, напоминания о боли, об отчаянии, о безудержных слезах, текущих рекой, об остывающем теле, о безумно горе посреди снежной бури. Во всей этой бесконечной пустоте Тасянь-Цзюнь слышит голос, но не тот, что нашептывает гадкие бесчеловечные идеи, не тот, что вгрызается в мозг своими длинными острыми клыками, превращая реальность в бесформенный кусок застывшей глины. Это холодный голос, голос, умоляющий на поле боя, взывающий к разуму и молящий о прощении. Голос, мягко наставляющий и яростно ругающий пятнадцатилетнего Мо Жаня, трепетно прижимающего цветущую ветвь к груди. И нечто расцветает в груди Тасянь-Цзюня. Обычно. Обычно так все и было, за спутанными воспоминаниями и мыслями следовал секс, но сегодня Чу Фэй исчез, выскользнул из рук Императора. — Ваньнин, — зовет он в кромешной темноте, водя ладонями по простыням. — Чу Фэй, — выдыхает император, ощущая, как душа вылетает из тела с этим больным вдохом. Тасянь-Цзюнь щурится. Чу Ваньнин сидит на полу, в самом дальнем углу комнаты, удерживая в ладони кинжал, которым наградил его Вэйюй пару дней назад, рассыпаясь в увещеваниях и мольбах убить Императора. Мужчина качает головой и прижимает тонкий палец к губам, будто умоляя замолкнуть. В глазах его золотых, таких несчастных и напуганных, Мо Жань видит отголоски собственного безумия. 

Чу Фэй наконец набрался сил и смелости, переборол собственную гордость? Вместо человека, испортившего ему жизнь, убившего, уничтожившего все дорогое для старейшины Юйхэна, тот решил умертвить самого себя? Но взгляд Ваньнина фокусируется на окне. Мо Жаня сковывает по рукам и ногам цепями, и он укладывается обратно, не смокнув глаз. Тьма густая и плотная, но сквозь нее прорывается шепот, прорываются удары длинных ногтей по оконной раме. Глаза Ваньнина двигаются быстро, анализируя происходящее. Тасянь-Цзюнь едва заметно приподнимается на локтях, пытаясь разглядеть сквозь алый балдахин, на кого смотрит его Чу Фэй. Миндалевидные глаза с лисьим прищуром, прикрытое черной вуалью, расшитой золотыми нитями, лицо. И что-то в этом лице кажется Мо Жаню знакомым до болей в груди. Он давит сухой кашель в горле. Минуты кажутся вечностью, Ваньнин сидит без движения и, кажется, совершенно не дышит. Но как он может не дышать, если ядро давным-давно выдрали из его груди? Как может так храбро сидеть во тьме, готовясь наброситься на неизвестного, если в его некогда сильных руках не осталось былой мощи? Даже ребенок повалит его на спину, не приложив и толики усилий. Почему Ваньнин так храбр, если даже у великого и ужасного Тасянь-Цзюня ползут мурашки по обнаженной спине? Тасянь-Цзюнь почти теряет сознание от накатывающих волн боли, но в один момент этот человек перемахивает через подоконник. Длинная коса лежит на его широких ровных плечах. И весь он несуразен: долговязый, с костлявыми длинными пальцами и выгнутыми вопросительно бровями. Он стоит на коленях, движется так плавно и медленно, что, кажется, ползет, совсем как змея. Его вид завораживает, но вовсе не красотой, а пугающей методичностью и размеренностью. Человек не боится спящего Императора, не боится и бодрствующего, поскольку ни один из живущих на земле храбрецов-заклинателей не посмел бы забраться в покои Чу Фэй. — Ваньнин, — шепчет мужчина, хватаясь за полупрозрачный балдахин. — Что ты нашел такого хорошего в этом человеке? — Он судорожно выдыхает и следом же делает глубокий вдох и почти стонет. — Я люблю твой запах, очень жаль, что ты спутался с этой псиной. Тасянь-Цзюнь хотел бы подскочить на месте, позвать Бугуй и отрубить уебку голову, потому что никто не имеет право говорить такие вещи о Чу Фэй. Чу Фэй, Чу Ваньнин, Ваньнин — это все принадлежит ему, Мо Жаню, шицзунь весь для него, про него, и никто не смеет даже взглянуть на кончики его волос. Но сердце стучит слишком быстро, а грудину будто вспарывают, раз за разом проходясь по одному и тому же месту, в то время как человек приближался к постели, шепча себе под нос тирады о несправедливости. Печальная буффонада. В том самом углу, Ваньнин, как дикое животное, как охотник, и, вместе с тем, как олень под прицелом, хватает ублюдка за косу, оттягивая назад. От неожиданности тот и впрямь валится на спину. Пытается брыкаться, но сноровки и сил не хватает, — а может, он и вовсе не желает бороться с Ваньнином в полную силу, — в то время как Чу Ваньнин перекидывает ногу, усаживаясь прямо на грудь незваному гостю. Тасянь-Цзюнь глядит на них со всем вниманием, но в глазах Ваньнина он не видит жалости или печали, только лишь жажду мести. Острым локтем он давит на ребра мужчины, и в тиши Тасянь-Цзюнь слышит гулкий хруст ломающихся костей. Пальцы Чу Фэй скользят по чужому телу, как по струнам гуциня, метко ударяя по акупунктурным точкам. — Не хочешь меня выслушать? — Шипит тот, судорожно соображая, что ему сделать — первым нанести удар или, сцепившись языками, поспешно сбежать? Мо Вэйюй задыхается и с жадностью ловит каждый звук, издаваемый Ваньнином. Даст шанс грешнику покаяться? Ведь это только у Мо Жаня никогда не было права на ошибку, только его характер, дурной о природы, не поддается исправлению. Храм Чу Ваньнина отпускает грехи всем и каждому, но не знает жалости для Мо Жаня. 
Будто бы у него и впрямь нет права на исцеление. — Ты часами, годами слушал нытье своего ручного пса, чем хуже я? Этот ученик не стоит твоего внимания, наложница Чу? — Дрожащими пальцами мужчина тянется к Ваньнину, на руках его тонких проступают вены. — Нет. Перехватывая пальцами кинжал поудобнее, Чу Фэй одним взмахом рассекает судорожно дергающееся горло этого человека. Бледное красивое лицо вмиг заливает кровью, но Ваньнин не реагирует на это, лишь облизывает испачканные алым губы, и стаскивает вуаль. Мо Жань взмахивает рукой, зажигая свечи в комнате. Ему, честно говоря, все же плевать, кто это был и почему так жаждал Чу Ваньнина. Не было великой тайной: одного взгляда на Чу Фэй хватало, чтобы вкусить его ледяную красоту, но не распробовать черствого сердца, обломавшего зубы. Вэйюй не раз, и не десять, выкалывал таким глаза и отрезал языки, посмевшие произнести имя Ваньнина. Тасянь-Цзюнь чувствует, как его член наливается кровью, игнорируя спазмирующие боли в груди. Откинув одеяло в сторону, мужчина тянется к Ваньнину, и вдруг замирает, когда краем глаза натыкается на знакомое лицо. — Ши Мэй? — Спрашивает Мо Жань, пытаясь воскресить в своей памяти нежные черты юноши. Как мог такой очаровательный парень превратиться во что-то столь непримечательное? Он глядит на Ваньнина с некоторым удивлением, и чуть не падает с кровати. По лицу мужчины текут горячие слезы, мешаясь со свежей кровью, но мстительность, сковавшая его тело, никуда не исчезает. Он отшатывается, падая на спину, его ладони дрожат ни то от страха, ни то от адреналина, ударившего в голову. Чу Фэй с опаской оборачивается на Императора, и видит дикую жажду. — Я убил его, — говорит наконец Ваньнин. — Еще раз, — и губы жалобно трясутся. Пальцами, все еще крепко сжимающими кинжал, он пытается стереть багрянец с лица, лишь сильнее размазывая его по коже. И почему-то это сейчас совершенно не важно для Тасянь-Цзюня. Ваньнин центральная фигура этого пейзажа, все остальное — размытый фон, не стоящий и толики внимания. — Да, — Тасянь-Цзюнь поднимается с постели, в два шага оказываясь подле своего мужа, становясь на колени. — Убил. Вместо ответа, Чу Фэй протягивает оружие Мо Жаню и обнажает собственную шею, испещренную синяками. Тело Вэйюя охватывает пламенем. — Посмотри на меня. Его шицзун, без промедления убивший Ши Мэя, предлагает себя, как жаренный кусок мяса на золотом роскошном блюде в качестве ужина. И Мо Жань действительно ахуеть как голоден. — На него ты глядел так долго, а я что же? Ваньнин крепче смеживает веки, все еще тихо роняя слезы, и Тасянь-Цзюнь широко лижет его острые скулы, ощущая вкус чужого человека, чужой крови, чужой смерти на коже своего Ваньнина. — Никогда не думал, что смогу увидеть, как шицзун убьет кого-то, — стонет мужчина. — Этот Достопочтенный гордится своим мужем. Я все же сумел вытрахать из тебя жалость, и в тебе проснулась тяга к убийствам, — он вгрызается в чужие губы, забавляясь. — Как считаешь? Ваньнин распахивает глаза, красные и напуганные. Глаза Бога. Глаза его Ваньнина. Это — страна Блаженства, как она есть. Тасянь-Цзюнь смеется, обнажая ряд ровных зубов, с острыми клыками. — Это же Ши Мэй, — хмурится Чу Фэй, напоминая священный лик, списанный с образов Небожителей. — Пожалуй, да, этот Достопочтенный не слепец, он все прекрасно видит, — фыркает Император. — Время не щадит никого, — заявляет он. — Кроме моего Чу Фэя, конечно, — Мо Жань опрокидывает мужа на спину, стаскивая с бедер шелковые штаны. Мокрые и липкие от крови. — Я слышал, как при моем дворе говорят: “Если ты что-то любишь, отпусти это. Если оно вернется к тебе, то останется твоим навсегда”. Этот Достопочтенный считает иначе, — он потирается о Ваньнина, как бешеный пес. — Если что-то ушло от тебя однажды — убей, если что-то любишь — сделай своим навсегда. Знаешь, чей ты? Чу Ваньнин натужно всхлипывает, извиваясь в руках Императора. В метре от них лежит истекающее кровью тело, о котором Мо Жань бредил годами, но сейчас лишь пинает подальше к двери. Кто-нибудь из слуг вынесет. — Мой. Ваньнин смотрит на него с неверием, мотает головой и все пытается оттолкнуть крепкое тело Императора, молит о прощении, но это не те слова, что Мо Жань хочет услышать от своего супруга. — Убей меня, — просит вновь Чу Фэй. — Убить? — Вэйюй заливается смехом. — Зачем же мне тебя убивать, если ты здесь с этим Достопочтенным? — Искренне не понимает он. — Убей тебя этот Господин, так разве это не повод сбежать для тебя, Ваньнин? — Ногтями мужчина выцарапывает узоры на алебастровой коже супруга. — Ты будешь проклят со мной в веках. В Аду ведь так, так холодно, — Мо Жань трется щекой о дрожащие от возбуждения бедра мужчины. — Я найду тебя везде, даже там. — В Аду слишком холодно, — с каким-то пониманием вторит ему Чу Ваньнин. — Я последую за тобой в могилу. И, кажется, впервые за десятилетие, старейшина Юйхэн, Бессмертный Бэйдоу, наложница Чу, шицзун Мо Жаня, трясущимися пальцами обхватывает щеки Тасянь-Цзюня, одаряя его сухим невесомым поцелуем в лоб. И душащий Мо Жаня цветок, щекочущий гортань своими длинными лепестками, начинает увядать.