Империо

      «Империо».       Какое все-таки замечательное заклинание. Непростительное, конечно, да. Ну да все мы не без греха. Каждый в жизни совершал те или иные поступки, которыми вряд ли можно гордиться. Некоторые жалеют о содеянном, даже мечтают повернуть время вспять, чтобы исправить то, что было совершено. Другие — относятся более философски. Было и было. Быльем поросло.       А некоторые и не жалеют вовсе. И если бы выпал шанс все повторить, ни минуты не задумываясь поступили бы так же. Наверное, он и сам такой. Скорее всего, он пожалеет о способе, но не о выборе.       Можно долго рассуждать о морали и выборе, но Гарри сейчас руки готов был целовать тому чокнутому магу, который впервые задумался о том, как управлять чужой волей. Вероятно, они даже учили его имя в школе, но он не запомнил. Гермиона знает, конечно, а он вот — нет. Время тогда такое было — неспокойное, военное, не до учебы, просто — выжить бы. Выстоять.       Выстоял.       Но так уж вышло, что из всей школьной программы, кроме защиты от темных искусств, больше всего запомнился один носатый преподаватель в черной мантии, да так крепко врос в душу — не вытравить и самым мощным «Эскуро».       Хорошее заклинание — «Империо». Жаль, Непростительное…       Зелёный луч рассекает пространство за секунду до того, как вошедший маг успевает отреагировать.       На самом деле Гарри очень рисковал, потому что этот человек был быстрее и сильнее многих и уж кому как не ему знать, какова на вкус его ярость. А в том, что глава Отдела Разработок Северус Снейп будет в ярости, обнаружив, что в его тщательно охраняемое жилище влез посторонний — не сомневался.       Да не просто посторонний, а Гарри Поттер. Самый большой раздражитель в жизни бывшего школьного учителя.       —«Империо», — летит в грудь едва отворившему дверь Снейпу и впитывается в его грудь, заставляя слегка покачнуться. Он медлит, придерживаясь ручку двери, не то ожидая приказа своего нового хозяина, не то отчаянно сопротивляясь. Он мог бы. Гарри не видел в жизни более сильных духом и магически одаренных людей, разве что собственное магическое ядро могло бы поспорить… Все может закончиться прямо сейчас, и он пожалеет, что родился на свет. Секунды растягиваются в вечность, а адреналин затапливает по самую маковку.       Наконец, Северус плавно отпускает ручку двери и переступает порог, настороженным кошачьим движением. Его взгляд ловит сидящего в полной темноте в собственном любимом кресле Гарри, но ни единого слова не срывается с его губ. Вместо этого одна рука медленно расстегивает мантию, а после стягивает с шеи длинный темный шарф.       И — безвольно падает, повисает вдоль туловища. Весь Северус теперь — послушная марионетка. Только его, только для Гарри Поттера. Он облегченно выдыхает, расслабляет сжатые в кулаки ладони. Они чуть влажные от всплеска адреналина, но у него получилось.       Не стоило приходить сюда спустя столько лет.       Любой, если бы Гарри мог обсудить с кем-то свои планы, счел бы его сумасшедшим.       Чтоб семь лет с ума сходить по не любимому школьному учителю? Собирать коллекцию вырезок из газет с малейшим упоминанием его имени? Читать «Вести зельеварения» и всерьез увлечься этой наукой только чтобы хотя бы немного быть к нему ближе? Ну бред же…       Еще какой. Столько яда на последней конференции зельеваров Снейп не выливал на него даже в школе.       «У вас, Поттер, никогда не будет приличных клиентов, слухи о вашей косорукости на моем предмете разошлись по всей Британии».       «Вы серьезно считаете себя зельеваром? Вы?».       «Решили окончательно опозорить меня, явившись сюда со своей пародией на разработку? Или это такая своеобразная месть — продемонстрировать коллегам мой окончательный педагогический провал?».       Он говорил еще много чего, упомнить весь диапазон отточенного красноречия Гарри был не способен, ему бы с ума не сойти, вглядываясь в ненаглядное носатое лицо, обрамленное, наконец-то, чистыми, шелковистыми волосами. Да пусть говорит, что хочет, лишь бы смотрел.       Сейчас Северус тоже на него смотрел. В темноте было не разобрать, но Гарри знал, что его взгляд сейчас должен быть под воздействием заклинания абсолютно пустой и безжизненный. Послушный.       Вытянув босые ступни, зарываясь пальцами в густой ворс ковра, он потянулся, хрустнув затекшими суставами — ожидание возвращения главного Зельевара Королевства было действительно долгим, — Гарри расслабленно откинулся на спинку кресла, рассматривая черную фигуру сквозь чуть прикрытые веки.       Темнота была на руку. В темноте можно представить, что все это взаправду.       — Ну же, Северус, — негромкий голос расколол тяжелую, опасную тишину, — прояви гостеприимство?       И тот медленно скользит вперед, абсолютно бесшумно. Волочащийся за ним конец шарфа так и зажатого в руке задевает стул, и тот протяжно скрипит, проехавшись по паркету. Совершенно невозможный в этой тишине звук.       Северус, наконец-то, входит в полосу света отбрасываемого фонарем за окном, и Гарри впервые видит его спокойное бледное лицо и чуть поджатые тонкие губы, и глаза — на удивление цепкие и внимательные. Почти как настоящие. Несмотря на ситуацию, у Гарри уже болезненно стоит, увеличившаяся головка члена неудобно упирается в молнию джинс, вызывая острое желание их расстегнуть, но он не хочет это делать сам. Лишь немного разводит колени в приглашающем жесте. Интересно, поймет ли Снейп намек? Насколько ему известно, «Империо» не лишает жертву интеллекта…       Конечно же Северус все понимает правильно. Гарри буквально видит, как осознание вспыхивает в глубине его глаз, как взгляд медленно опускается на уровень ширинки.       Такой гордый человек никогда этого ему не простит. Гарри очень повезет, если убьет быстро и безболезненно. В лучшем случае. Ведь он будет все помнить, потому что применить к Северусу еще и «Обливиэйт» Гарри уже не сможет.       Если и обойдется без дуэли, то дорога в Британию будет заказана ему навсегда, и он больше никогда не сможет посмотреть в эти глаза с такого близкого расстояния. Впрочем, Гарри и так видел Снейпа чаще всего на колдофото, шансов у него нет никаких и не будет никогда. По доброй воле тот не прикоснется к нему так как сейчас — плавно, медленно оглаживая грубую ткань над колом стоящим членом длинными, чуткими паучьими пальцами.       А в таком случае — какая разница? Он ни о чем не пожалеет.       Молния джинсов вжикает и расходится, выдох облегчения сменяется стоном, когда голой кожи касается воздух, а затем прикосновение теплых и сухих пальцев.       Снейп делает все медленно и как-то лениво, словно и сам получает от происходящего удовольствие, словно ему действительно интересно, к каким реакциям приведет то или иное прикосновение рук или губ. Гарри искренне пытается быть тихим, не толкаться в так правильно сжимающуюся ладонь, не скулить, не ерзать и, не дай Мерлин, не закрывать глаза.       Потому что все происходящее он должен запомнить как можно подробнее.       И склоненную черноволосую макушку, и розовые от прилившей крови губы, и длинные тени от ресниц на щеках, и влажный росчерк языка на его возбужденной плоти.       Когда эти губы смыкаются на нем плотным кольцом и начинают высасывать мозг, Гарри все же не выдерживает. Срывается на череду громких стонов, почти крик. Он бормочет что-то о том, как давно любит, как невозможно истосковался, как сожалеет обо всем и, одновременно, ни о чем не жалеет и гладит, гладит, гладит Северуса по удивительно мягким, струящимся между пальцами волосам, даже не думая вцепиться в них и толкнуться вперед, хотя от возбуждения уже буквально мутится в голове. И вдруг ловит его взгляд.       Пристальный. Изучающий. Пораженный.       Настолько удивительно беззащитный, что списать это на индивидуальные особенности восприятия заклинания не получается. Гарри замирает, вглядываясь, и понимает, что это совершенно не-воз-мож-но…       И он тоже — не может. Только не так.       Северус Снейп никогда не был обычным магом. В голове щелкает, и пазл складывается в единую картинку. Зря он все-таки пришел сюда.       — «Фините инкантатем».       Северус все так же сидит у его ног, выражение его лица и глаз ни капли не меняется. Гарри бережно касается пальцами чуть порозовевшей кожи щеки, смахивает из уголка рта капельку слюны. Любуется, затаив дыхание, шепчет сорванным голосом:       — Я думал, окклюменты успешно сопротивляются «Империо».       Некоторое время Северус молчит, разглядывая его, а после его бровь чуть приподнимается.       — Сопротивляются, — впервые за вечер звучит его глубокий бархатный голос. А после он делает что-то уж совсем невиданное. Тычет указательным пальцем в руку Гарри, которой тот прикрывает все еще возбужденный член, пытаясь убрать преграду.       — Когда хотят, — добавляет невозмутимо, все еще пытаясь сдвинуть с места непослушную руку, очевидно, чтобы продолжить. А после поднимает взгляд на совершенно обалдевшего Гарри. — Ах да, гостеприимство… — тянет ехидно. — Чаю?       И, не в силах выдержать эмоциональные качели этого вечера, Гарри вдруг хохочет, громко и совершенно бездумно, откидывая голову на подголовник кресла. Снизу слышно сдержанное фыркание, а после его мешающую руку все же убирают, заглатывают сразу глубоко, в самое горло, чтобы смех сменился задушенным хрипом.       Это так хорошо, что почти больно. Гарри, конечно, надолго не хватает.       Позже они, все же, пьют на Северусовой кухне горячий треклятый чай, и Гарри решается, потому что один минет ничего не значит в призме их прошлых отношений.       — Почему? — решается он на главный вопрос.       — Почему не убил тебя сразу на месте за взлом охранных чар, который я заметил еще за милю, или почему тебе отсосал? — спокойно осведомляется тот. Совершенно невозможный человек!       — И то и то, — давится чаем он.       — Потому что ты идиот, Поттер, — вздыхает Северус, но как-то беззлобно. И качает головой, смотрит искоса, нарочито-недовольно. — Я действительно должен это пояснять?       Гарри отрицательно трясет головой, но, на самом деле, ему бы очень хотелось. Чтобы понимать, должен ли он уйти прямо сейчас и может ли вернуться? Или, возможно, и вовсе остаться? И еще у него столько вопросов… Например:       — Как давно? — вырывается невольно. Как давно ты меня не ненавидишь?       — Да уж дольше твоего, — хмыкает Северус. — Не стоило тебе тогда, после битвы, меня спасать. И так отчаянно защищать в Визенгамоте тоже — не стоило.       Гарри мог бы возразить. Да он и возразит, конечно, и еще не раз. И не раз в бешенстве хлопнет дверью, потому что Северус — сложный. Северус — недоверчивый, замкнутый, бесконечно требовательный к себе и окружающим, совершенно не-воз-мож-ный…       Но именно сейчас он возражать не будет. Потому что сегодня он точно останется.