небо из разбросанных слез, разделенных тысячей лет

«Тебе не нужно быть таким напряженным, ты же знаешь. Здесь только я». Твой нежный голос прерывает быстро обесценивающиеся мысли Дань Фэна, и он возвращается к реальности, моргая один или два раза. Он видит, как ты слегка наклоняешься вперед, сидя перед ним, его голова у тебя на коленях, под деревом у озера, одна твоя рука покоится на его щеке, а другая гладит его волосы. Как часы, его глаза находят твои, только чтобы встретиться с беспокойством: Как долго он думал? Неужели он ведет себя так странно? Конечно, у него не возникло явных обид, не так ли? Общение имеет первостепенное значение во всех вопросах брака, но, пожалуйста, прости его, если он не хочет выражать свои мысли; он бы не хотел портить тебе настроение, особенно когда ты должна наслаждаться последним драгоценным временем в полной мере. Итак, с вопросительным нахмуриванием, опускающим внутренние уголки его бровей, он лишь задает краткий вопрос и слегка наклоняет голову: «Напряженный..? Я никоим образом не тревож-» «Ты уверен, дорогой? Я чувствую твои плечи, они на моих бедрах, и они довольно... напряжены». Он вздыхает, ресницы порхают, закрываясь, и он пытается расслабиться, но тщетно: «Лишь немного». Тем временем ты проводишь большим пальцем по коже его щеки, улыбаясь про себя тому, как он кажется немного теплее, чем обычно, что видно по легкому румянцу. Определенно ради этого, думаешь ты, мельком взглянув на бутылку саке и две мелкие чашки, оставленные рядом с тобой. Уже темно, и любой другой, вероятно, пропустил бы такую мелочь, как румянец, но... только не ты. После столь долгого времени ты научилась распознавать каждую мельчайшую деталь его лица с пугающей точностью. Ты удивляешься, забудешь ли ты его, когда его наказание свершится. Цвет его глаз? Звук его голоса? То, как его брови слегка приподнимаются, когда он улыбается тебе? Как звезды сияют в его глазах для тебя, и только для тебя? Бессмертие — непростительный грех, и ты с радостью стала бы грешницей, если бы это означало, что он во всей своей полноте будет жить; возможно, в песне, или в искусстве, или, может быть, в рассказах о героических подвигах. ...Как если бы кто-то говорил о нем как о герое. Ты бы, безусловно, это сделала. Но это имеет очень мало значения; на самом деле, это вообще не имеет значения, потому что, наряду с честью твоего мужа, ты уверена, что твой будет запятнан грехом, сейчас и на многие годы вперед. Ты не можешь винить массы за то, что они не хотят слушать песни о подвигах, воспетые грешником, для грешника. Честно говоря, это проклятие, которое ты готова нести. Это тоже способ увековечить его; способ доказать, что он когда-то существовал. Твой муж когда-то дышал, его ноги безжалостно ступали по земле, не оставляя ни почвы, ни следа на пути, который он выбрал, и оставляя бесконечные следы крови после себя; но, прежде всего, он нежно обнимал тебя теми же руками, которыми разрывал тех, кто ему противостоял. Ты предполагаешь, что, возможно, эта двойственность и есть та черта, которую ты обожаешь в нем. Он никоим образом не был невинным человеком, но и ты не была, оставаясь рядом с ним. Однако, когда ты смотришь на него, луна дарует свое благословение светом на твое лицо, а также на твою подсознательную дилемму, предлагая тебе ясность: Нет, в нем нет ничего, что ты бы хотела изменить. Поднимая голову, чтобы посмотреть на луну, ты прижимаешь его к себе на коленях, почти защищая; настоящее не может причинить ему вреда, но будущее, несомненно, может: Так почему ты прячешь его от луны? Ты тоже не знаешь, честно говоря. «Это... действительно последний раз, когда мы наслаждаемся луной вместе?» Он не пропускает безудержную боль в твоем голосе, наклоняя голову у тебя на коленях, чтобы посмотреть на тебя, пока ты смотришь на луну; Ты прекрасна, за пределами всякого понимания. Его спасительная благодать, его сокровище и его путеводная звезда. «Я так думаю», – отвечает он, меланхолично, – «Но я обещаю тебе это». Он делает паузу, нежно отрывая твои защищающие руки от своего лица, садясь и поворачиваясь лицом к тебе, оба вы во власти ночного неба, «Мы существовали в этой жизни, и будем существовать в следующей— Я не посмею забыть тебя, с того момента, как я закован, до того момента, как я вылезу из яйца». Он кладет свою руку тебе на колени, отпуская твое запястье, и вместо этого поднимает свою руку, чтобы погладить твою щеку, «Я вернусь за тобой, я обещаю». Всё, что ты можешь сделать, это решительно кивнуть, сжимая губы и решая не доверять своему голосу на время, чтобы он не треснул и не предал тебя. Ты знаешь, твой муж не хотел тебя расстраивать, но как бы ты могла не расстроиться, зная, что его заберут у тебя? Даже если ваш брак и ваша ночь закончатся, он всегда останется внутри тебя; всё, что тебе остается, это пережить боль и подготовиться к удару. «Ты обещаешь?» «Да. На всё и вся, что ты захочешь, чтобы я поклялся».

***

Разрывая свой путь сквозь связывающие ленты судьбы, всё будет легко; но разве любовь когда-либо была легкой? Он отплатит тебе за всё, что ты для него сделала. Дань Хэн не знает, что именно ведет его сквозь цветущую сакуру. Всё, что он знает — это цепь, которую ему дали перед отъездом на Астральном Экспрессе, кольцо, висящее на ней; кольцо никогда не могло иметь значительного физического веса, но в этом есть что-то, что заставляет его рассыпаться в прах всякий раз, когда он держит его в руках. Итак, когда он ступает на Лофу Сяньчжоу, он решает игнорировать зуд в затылке, а также кольцо. Лепестки цветущей сакуры застревают в его волосах, пока он маневрирует сквозь них, отмахиваясь от них и закрывая глаза, подняв голову; ему почти кажется, что луна насмехается над ним, сверля его глазами с жалостью. Стиснув челюсть, он фыркает носом и спотыкается, наконец-то выйдя из, казалось бы, бесконечного потока лепестков, глядя на огромную территорию. Вот когда его глаза останавливаются на тебе, и внезапно всё стихает; луна смягчает свою ярость и уменьшает вес кольца, которое, наконец, перестает метаться в его руке. Когда твои глаза встречаются с его, всё, что он может сделать, это поднять цепь на расстоянии и осторожно потрясти ее, как бы жестом указывая на извивающееся кольцо, которое он держит: «Это твое?» Твои глаза смягчаются, когда ты встречаешь его взгляд вдалеке, медленно ставя чашку с саке и поднимаясь со стоном. Каждую годовщину вашей свадьбы с момента его наказания ты приходила сюда и пила саке в его честь. Одна такая ночь, сегодня. Он здесь как раз вовремя. «Нет, оно было твоим». Ему не нужны объяснения, чтобы знать, кто ты. У него были вспышки воспоминаний, фантомная боль в его подсознании. Он поворачивается в направлении того, кто издалека похож на тебя, и он не понимал, почему, пока его глаза не остановились на тебе. «Ты ведь понимаешь, что я не он, верно?» Его глаза щурятся, он медленно опускает руку с цепью. «Я не тот человек, который дал это обещание». «Да, я знаю». Твои глаза на мгновение встречаются с луной, звездами в твоих глазах впервые за долгое время, «Но у меня нет проблем, чтобы сделать это снова, если это он, кем ты когда-то был». Ты насильно отрываешь взгляд от луны, глядя на него издалека, с легким ветерком, целующим твою щеку, нежно проникающим в пряди твоих волос «С возвращением, кем бы ты ни был сейчас. Считай свое обещание выполненным».