Железом и никогда

      Чаки сидит перед зеркалом в ванной — татуирует себе булавкой веснушки то ли на сухой коже цвета старой бумаги, то ли на пластике своего кукольного лица. Раз в неделю она ездит в Харрикейн за льдом и хлопьями для Майкла и за запчастями как бы для «фольксвагена», но на самом деле для себя. Чаки включает на магнитофоне панк-рок, пока чинит трубы под раковиной в кухне. Она косо смотрит на Майкла за то, с какими глазами он слушает радиоспектакли про домохозяек и несчастных любовников.       Чтоб ты сдохла, думает он, и мороз дерёт его по коже от одной этой мысли. Остаться призраком посреди никогде — ещё хуже, чем бездельничать под её опекой.       Майкл Афтон нашёл её в чулане, взломав заржавелый замок мышиного гнезда, когда-то бывшего загородным домом семьи Афтонов. По дощатым полам разбрызгало жёлтые листья тополей. Отопление не работало, но Майкл не расстроился — в конце концов, осени в Харрикейне сухие и жаркие, а разложиться было страшно, словно кто-то мог его за это наказать: посадить в шкаф с распятием, вон как сидела Чаки, — храниться, пока он не понадобится для чего-то.       (для того чтобы убить отца как они убил тех детей но родственников не выбирают у тебя всего один папа как можно убить его как он убил собственную дочь)       — У нас кончаются деньги, которые тебе выплатили со страховки, — говорит Чаки, подняв крышку морозильной камеры, в которой обычно спит Майкл.       Не то, чтобы его не будоражат истории о вампирах, только вот он чаще ощущает себя Миной или Кларой, или Лорой, чем почëтным членом графской семьи. Как правило, вампиры не только бессмертны, но и прекрасны и могущественны, а ни того, ни другого о Майкле сказать нельзя, и можно уже не будет.       Эта мысль с нарастающим раздражением дребезжит под облысевшим черепом, когда-то венчаном модной косматой причёской, рядом с воспоминанием о том, как его выгнали из квартиры в центре за мерзкий запах и том, как никто из вроде бы близких друзей даже не сделал вид, что хотел бы помочь, от религиозного ли страха или от банального отвращения. А может, им просто было плевать. Ни Берт Абернати, ни Норман Странд, ни Кит Танненбаум не пролили бы ни слезинки, погибни Майкл той треклятой ночью. «Один, — подумал он, — ты ничей, значит, ты нигде…».       — У нас кончаются деньги, — повторяет Чаки, подёргав Майкла за ворот футболки.       — Какие мы взволнованные для куколки, которой не нужны еда и отпуск на Карибах, — беззубым ртом отзывается он. — Слушай, Чарли, если не дашь мне смотреть сны, в которых моя жизнь ещë не пошла по пизде, то хотя бы дай умереть спокойно.

***

      Из книги «Я выжил в цирке ужасов» (стр. 34) — Хосе-Мария Борха, Харрикейн: Издательство Альмрихов, 2009.       «Тот техник, назовëм его Джереми, со всеми пытался ладить, этакий до мурашек славный малый. Было в нëм что-то от нашего начальника, Билла Афтона. Ну не может человек быть настолько славным, понимаете? От Джереми я слышал, что в каком-то секторе вся ночная смена взяла да повесилась, прямо-таки друг за другом в течение пары часов. Он и сам куда-то пропал после ночи, когда я обнаружил огромное кровавое пятнище в комнате, где уничтожали сломанных автоматонов. Администрация вызвала меня к себе и заставила подписать документ о неразглашении, причëм эти дамочки недвусмысленно дали мне понять, что в случае нарушения договора до суда дело не дойдëт: мол, судиться им в таком случае станет не с кем».

***

      Чаки натягивает шапку на чуть вьющиеся шоколадные волосы, распущенные до нижнего ребра, под которым у неё, как нож-бабочка, заткнут голографический диск. Из-за него у этой роботессы зашитая заячья губа, мешки под глазами и шрам на указательном пальце левой руки. Майкл помнит кое-кого с заячьей губой, только с чëрной стрижкой и серыми конопушками. С ней его заставляли играть в детстве, потому что их отцы дружили.       — Чаки. Меня звать Чаки. Батя твой в огне сгорит — тогда и умрёшь, — отвечает она. Невольно в памяти раздаётся детский щебет Элизабет о том, что у Майкла нет права на смерть, пока он не отомстит за неё.       Майкл не может вернуться в Харрикейн, в брезгливость и ужас на лицах прохожих, в презрение тех, кто окрестит его вором-тунеядцем, который через свои льготы и пособия сдирает честно нажитое с трудящихся американцев...       (с хорошим человеком этого бы не случилось)       Нет, он не поедет в больницу, как предлагает Чаки. По врачам бегают только тряпки, а Майкл не тряпка. Просто порядочный сын, который ни за что не поднимет руку на родного отца.       Сидя на перевёрнутом ведре перед хижиной, Майкл закрывает глаза от ощущения бриза на своей ноздреватой плоти, покрытой лиловыми трупными пятнами. Зачем-то он высматривает в тополях диких кроликов, подражая щëлканью затвора и спуская невидимый крючок, но по иссохшей равнине бродят только зловещие твари с гротескно изогнутыми телами и голодными, полными первобытного хищничества глазами, называемые лисицами.       Майкл не привык лениться, и собственная бесполезность в этом домохозяйстве его смущает, если не сказать — давит стыдом, как лисьи челюсти с непомерно длинными зубами, с которых болезненно капает пена.       — Вот ты взяла бы меня работать в таком виде? — спрашивает он у Чаки. Та камнем точит колун — в Майкловой серой тенниске, его же зелёной надорванной рубашке и растëртых джинсах. Как с куста присвоила прикид, в котором он праздновал последний свой день рождения в компании двенадцати приятелей, в котором он был популярен и счастлив. Дать бы ей топором по башке раза два — четвертовать лицо, чтобы стало, как у папиного аниматроника.       Первые дни в хижине они с Чаки пустили всю свою фантазию на то, как бы заставить Майкла вновь шевелиться — благо, роботы из подземного аттракциона оставили в относительной целости его жизненно необходимые органы. Однако многие мышцы в его теле разорваны, а кости настолько перебиты, что Майкл больше не может передвигаться без подержанных костылей, одолженных у престарелой вдовы Пифко из соседней квартиры в Харрикейне. За город он не бог весть как приехал. Надо думать, на чистом адреналине. Тело будто набито колотым стеклом.       От всего этого хочется разрыдаться — в его семье даже лежать с гриппом считалось дурным поведением. Майкл чувствовал себя Люцифером, расслабляясь перед мыльной оперой после смены в пиццерии вместо того, чтобы что-нибудь чинить или читать умную книжку.       Чаки хмурится:       — Не натрудился ещë? Вон, в баре на кресте требуется вышибала. А если серьëзно хочешь починить то, что сломал папа Билли и отмучиться наконец, кончай играть в честного Пиноккио.       …В дороге до Харрикейна телёнок-полумесяц бодает вечернее солнце. Вдалеке — горный гребень, и Чаки гонит автомобиль по шоссе меж двух рыжих равнин, мурлыча под Сьюзи Сью на радио. Покашливает, хотя куклы не простужаются. На Шерил совсем не похожа. Или на Шерон? Как её звали — в шортах по февральским морозам, косички-петли, поцелуй со вкусом колы?.. Чаки берёт кофе на заправке и пьёт, хотя ботам не нужно насыщаться. Майкл представляет кофе чëрным и таким крепким, что от первого же глотка сердце заходится по грудине, как дятел по больной и старой шелковице. Его начинает подташнивать.       — В доме Генри было несколько тайников, — объяснила Чаки. — И были деньги, которые он не мог тратить.       — Это в другом доме, который мастерская его и моего отца, — подсказал Майкл, костяшки его пальцев побелели от того, насколько крепко он сжал кулаки в размякшей коже. — Но теперь папа — его законный собственник, и о тех тайниках он определëнно позаботился.       Чаки слабо улыбнулась:       — Есть и другие мастерские.       Лучше бы она обиделась или хотя бы сделала вид, что обиделась. От Чаки пахнет папой — чем-то эфирным и липким, как моторное масло, чем-то надëжным и уютным, но совсем не человеческим. В ушах Майкла свистит ветер, по-полицейски ворвавшийся сквозь спущенное окно машины.       — Генри ведь построил тебя взамен Шарлотты, — утверждает он, пока Чаки нахлобучивает на него русокудрый парик перед зеркалом в универсаме. Майкл опирается на костыли, одетый в перчатки, шейный платок и огромные солнцезащитные очки, чтобы скрыть кукольный блеск своих чëрных глаз. Его кожа напудрена фарфоровым, и с искусственной шевелюрой ниже плеч он выглядит, как один из Чакиных любимых артистов.

***

      Из статьи «Забытые трагедии Харрикейна: Шарлотта Эмилия Эмерик, 1983»       «Ночной сторож нашëл еë тело на необычайно видном месте — прямо под окном пиццерии. На стекле остались следы детских ладошек и кулаков; должно быть, девочка стучала и звала на помощь. Вскрытие показало, что никакие внутренние органы Чарли не были повреждены, и что причиной смерти стала потеря крови из-за многочисленных надрезов по всей коже.       <...> Незадолго до своего исчезновения из психоневрологической лечебницы Генри Дж. Эмили [урожд. Генри Дж. Эмерик — прим. автора], отец Шарлотты, утверждал, что таким изуверским способом Уильям Афтон наказал его за стремление изобличить связь ООО "Afton Robotics" с индустрией торговли детьми».

***

      Слишком долго Майкл не подходил к зеркалам. Не подходил суеверно, как дети не заглядывают в подвал, в котором их якобы поджидает дьявол — утащить на вечные муки в ад за плохие оценки по математике. В отражении видно изнурëнную физиономию Чаки, покупателей, которые озадаченно морщатся и спешат пройти мимо, а за витриной снаружи — бездомного облика седого и светлолицего бородача в очках, от вида которого накатывает чувство дежавю. Видно кого угодно, кроме Майкла Афтона.       (ты ничей значит ты нигде)       Чаки смотрит на него, как на дурака.       — Генри построил тебя взамен дочери, — продолжает Майкл, вырвавшись из оцепенения, которое, он только что понял, охватило его какое-то время назад. — Он создал много разных Чарли разного возраста. Но тебя он зачем-то оставил именно в доме Билла Афтона. Генри знал, что со мной произойдëт? Он с самого начала всë знал?       Чуть поодаль консультантки с очарованием перешёптываются о неестественно красивых волосах Чаки. Та суёт руки в карманы рубашки:       — И что ты собираешься делать с этой догадкой?       Майкл смыкает подгнившие губы. Прокусить бы их, да нечем. Даже снять напряжение жвачкой теперь нельзя.       В прежние времена он позволил бы себе комплимент в адрес кассирши, но сегодня от него воняет тухлятиной, он тощ, как смерть, за исключением раздутого живота, а Чаки с обворожительной улыбкой расплачивается за него. «Такая приличная молодая женщина, — определённо думает кассирша, — а ходит с этим… с этой богомерзостью, вместо того, чтобы выбросить его на съедение лисицам где-нибудь в ельнике за трассой. Бедняжка Чаки!»       Чтоб ты сдохла, думает Майкл, сам не зная, в чей адрес. Гори в переплавке.       У Чаки никогда не было ни огромного круга друзей, которые внезапно отсекли бы её от жизни, ни планов до самой старости, ни сестрëнки Бесси, за которую она была бы в ответе в качестве самосуда. Ей не приходилось глядеть, как по кусочкам гнилого мяса разваливается её жизнь, как исчезают надежды, даже собственная плоть постепенно истлевает — и Шерон (или Шерил) никогда не кричала ей в лицо, как мерзко ей находиться в одной с Чаки машине.       С парковки универсама с горем пополам удаётся выехать — залило свечи, хотя Чаки только на этой неделе отвозила автомобиль в мастерскую по этой же проблеме.       О, как много Майкл отдал бы за охотничье ружьë в этот момент!       — Кто-то хочет нам помешать, Чаки, — шипит Майкл, внезапно для самого себя сжав её пальцы. — Чаки, кто-то хочет нам помешать!       Его колотит от её объятия, от успокаивающего поглаживания по спине. Так папа поощрял Майкла, и теперь эта ласка кажется издёвкой, чужеродной ловушкой. Да, надо выбросить Чаки в дверь и переехать её тяжеленной тачкой...       Чаки паркует «фольксваген» возле облупленного коттеджа в тупике дороги, что рассекает кленовый лес. Парадный вход не отпирается, чëрный замурован. Пожарная лестница, по которой можно было бы забраться на мансарду, отвалилась. Точнее, еë кто-то оторвал, кто-то большой и сильный, как медведь, судя по царапинам на металле. Медведь представляется Майклу жёлтым, в цилиндре. Чаки смело выбивает окно камнем — изнутри оно заколочено досками, — а затем рыщет по вокруг дома в поисках чего-то, на что можно было бы встать, чтобы сподручней было рубить и забираться внутрь.       Майкл наблюдает за этим цирком из машины. Вспоминает, как Чаки сорвалась с крыши, пока чинила её, хотя сделать это обещался Майкл. Упала ничком и встала, как ни в чём не бывало. Папе бы такую дочь вместо Майкла. Вспоминает, пока взгляд его не приковывает Некто.       В окне мансарды, что выходило на шоссе, вырисовывается силуэт человека. Плохая осанка, всклокоченная стрижка… Майкл почти ощущает впалым, как у сифилитика, носом аромат горячего металла и чая «Эрл Грей», ощущает ладонями ворс сиреневого домашнего халата и видит перед глазами по-рекламному широкую, во все тридцать два зуба, ослепительную улыбку.       Лучше бы пошëл работать, решает Майкл. Лучше бы умер в хижине за Харрикейном.       Чаки достаёт из багажника колун. У Майкла не колотится сердце, а мышцы расслаблены. Ключ, говорит себе он, поверни ключ и двигай отсюда.       — Там квартирант, — бросает Майкл. Чаки смеряет его холодным взглядом цвета бутылочного стекла, но ничего не произносит в ответ.       (падла высокомерная сука из микросхем и гидравлики)       Крепко сжимая рукояти костылей, Майкл прихрамывает в коттедж, в открытую рукой Чаки дверь. С тихим писком от света разбегаются мыши; на погрызенном ими ковре забыты детские игрушки, которые Генри, видимо, перевëз сюда и хранил долго после гибели Шарлотты. Дом непыльный. Протёртый.       — Куда ты меня привела? — одними губами шепчет Майкл.       Остановившись посреди гостиной, Чаки забрасывает топор на плечо и пригубляет остывший кофе. Вид у неё напружиненный, как у койотихи в засаде — или в окружении. За её спиной — неосвещëнный коридор, в котором…       Дзинь-дзинь!       В чувствительные ноги Майкла как отдаётся вибрация телефонного аппарата. Он одновременно и тает свечой от облегчения, и, как если бы его телом завладело привидение, бодро семенит мимо Чаки во мрак, виновато подавляя в груди чувство благодарности за её топор. Чаки, однако, опережает его, накрывает ладонью трубку и предупреждающе мотает головой.       — Куда. Ты. Меня. Привела? — цедит Майкл.       Шаркающие шаги. Шаги и звон ложечки о дорогой фарфор. На лесках некоего гипнотического состояния Майкл пятится назад, но стоит Чаки двинуться вслед за ним, как он влепляет ей костылём и захлопывает перед ней проход. Даже синтетическим мышцам понадобится время, чтобы пробить замкнутую дверь. Не моргая, Майкл ковыляет задом наперёд к заколоченному окну, и только на середине комнатушки понимает, что его ноги оставляют на паркете клейкие, характерно воняющие кровью следы. Оглядывается.       — М-МА-А-АЙК!!! — раздаётся где-то далеко, точно не в этом мире, и в точно таком же рёве развёрстывается изорванная до металлического остова лисья пасть за расчерченным досками стеклом.       Челюсть Майкла отвисает, высвобождая беззвучный крик какого-то детского, первобытного ужаса. Он кидается обратно на треснутую дверь, за которой — грохот, за которой — пронзительный лязг и брызги моторного масла; вспышка электрического света пронзает деревянный щит, отделяющий Майкла от...       И Майкл ждёт. Ждёт долго перед тем, как повернуть заржавелый ключ в замке. Не ждёт лисица, гвоздями осклизлых зубов и когтей продирающаяся в коттедж. Майкл не плакал на похоронах Элизабет, не знал, каково это, когда сердце рвётся из груди. С ним такого не случалось даже в комнате, где его выпотрошили и пересобрали, как аниматроника.       Но при виде того, что осталось от Чаки, он ощущает себя совершенно беззащитным в царстве дьявола, из которого уже никто и никогда не вытащит его за футболку, и у Майкла подкашиваются ноги от осознания, что это он заслужил.

***

      Из книги «Нет места на Земле» (стр. 277) — Нэссун Д. Миллер по воспоминаниям Майкла Афтона, Солт-Лейк Сити: издательство «Fazbear's Library», 2023.       «Я бы очень хотел сказать, что если бы мог вернуться в 29 октября 1991-го года, то ни за что не обокрал бы себя так по-мальчишески глупо и жестоко. Иногда она мне снится, раздолбанная на винтики и искрящаяся током, и я во сне — точно такая же развалина. Мы пьём кофе в хижине за Харрикейном и смотрим мыльные оперы на едва работающем телике. Хотелось бы сказать, что я ни за что не сделал бы этого, вернувшись в прошлое. Но я честный Пиноккио. Что поделаешь?».