Сердце

Матвей упирается руками ему в грудь, пальцами осторожно ведет к треугольной ямке в районе солнечного сплетения и ниже по впалому животу. Сильнее вжимаясь в спинку кровати, Иртышский быстро мотает головой стараясь убрать прилипшие к лицу кудрявые пряди. Реакция на его руки, пальцами ощутимо пересчитавшие торчащие косточки ребер вниз от ключиц, незамедлительная: кожа вся покрывается новой волной мурашек, дрожь пронимает в очередной раз, словно бьет озноб.   Красивый. Замечательный. Матвей льнет к его теплу, полностью опустившись вниз, заводя глаза. Максим помогает ему, ладонями обхватив под облизанными до этого с пристрастием бедрами. Кусая губы, сам глушит отчаянные вздохи возбуждения. Тумов, даже не рассматривая, ощущает, как внутри все скручивает от его взгляда: в светлых глазах искрятся огоньки желания, какой-то… зачарованности.  И, вроде как, не должно быть никак иначе.   Вокруг Матвея всегда так, Матвей не знает варианта, в котором кто-то остается к нему равнодушным, Матвей всегда побеждает даже там, где выигрыша быть не может. Максим объявил ему шах и мат: сказал, что любит, что готов ждать, пока страх не уйдет. И ждал как идиот, таская ему цветочки, да книжки.   Целовал шрамы, почти плача над каждым из них и жалостливо дуя губы, ластился при любой возможности, ревновал, почти до дуэлей с людьми, – ни разу не проиграл, – до истерик и кусачих поцелуев у стен, за дверьми красивых залов. Сейчас, в целом, так же. Тумов ощущал себя самым жалким человеком на свете, чувствуя, что ему это нравится.   В чужих объятиях всегда горячо, всегда хочется дольше и больше. Максим заставлял его гореть изнутри.   Словно сердце, остановившееся еще в семнадцатом веке в руках мерзких налетчиков, грязных от сажи с утопающих в пламени постройках и крови с поврежденного до мяса и костей тела, а после снова растоптанное в Гражданскую войну армейскими сапогами, заново бьется.   Его стук прерывистый и быстрый, живой. Иногда отдает в виски, громко ударяется о черепную коробку, позволяя ему игнорировать слетающие с собственных уст высокие, судорожные полу-вздохи. В ином случае ему было бы просто-напросто стыдно. Иртышский не упустит возможности сказать что-то об этом. Снова уверить, что любит, ухмыляясь, напомнить, что ему нравится его голос, а в такие моменты особенно, пока Матвей не даст ему щелбан, раздражаясь и заливаясь краской.   – Ты… ужа-асно красивый, – Подрагивающими из-за тряски в руках подушечками среднего и безымянного касается бледной щеки.   Максим, хоть и его взгляд приобретает ужасно явный оттенок смущения, не отвечает, только осторожно обхватывает пальцами узкое запястье и меняет положение в каком-то своем направлении. Оставляет мелкие, но медленные влажные поцелуи, двигаясь от плеча к торчащей у кисти косточке, касается всех костяшек и фаланг, внутренней стороны ладони. Прижимается губами к месту, где под тонкой кожей можно почувствовать пульс и прикрывает глаза. Матвей даже дыхания его почти не чувствует, словно от любого лишнего воздействия может повредиться. Иртышский чуть отстраняется, языком мазнув сбоку по руке к мизинцу.   Мог бы сжать пальцы сильнее, пока кости не захрустят, вцепиться зубами, испортив кусок оставшейся плоти, а возможно и вовсе попытавшись отцепить его от кости. Но он этого не сделал. Он только возвращает его ладонь себе на уста, периодически касаясь ее губами. Матвей вздрагивает. Возможно, он бы хотел, чтобы Максим сделал это. Возможно, – а на самом деле точно, – ему привычнее бороться с болью. С гневом, с трудностями, с собственным страхом. Не с желанием, не с ответными поцелуями. Он знает, что Иртышский определенно хотел бы оставить больше синяков, чем ему позволяется, повредить больше плоти, оставлять пятна ярче. Но он этого не делает, а только толкается ему навстречу, заставляя Тумова дернуться с первым за сегодня звонким "аa-х".   Темп рваный, от ритмичности далекий, Максим тянет Матвея ближе к себе, пока тот сильнее прижимает ладонь к чужому лицу, очень стараясь не царапать его. Свободная рука чуть скользит вниз, но Иртышский перехватывает и ее, положив себе на плечо. Тумов склоняется ниже, чувствуя, как сильнее начинают дрожать плечи и чуть сводит ноги. Максим снова придерживает его, движения получаются резкими, толчки до неприличия глубокими, когда они сильно прижимаются друг к другу бедрами, Матвей, еле дыша, то впивается в кожу пальцами, то беспомощно пытается вцепиться в гладкую поверхность изголовья кровати. – Я люблю тебя, — Он почти сипит, не слушающимся языком шепчет как мантру. Иртышский накрывает его ладонь на губах своей.   Матвей рвано дыша, без сил обмякает, совсем упав в чужие руки, ощущает как сердце бьется ужасно громко и бешено. Ему нравится это чувство.   Осторожно поглаживая его по спине, Максим, сильно подрагивая, шепчет что-то тихое, скорее всего, как обычно, грязное, носом ткнувшись в стык шеи и плеча.  Он бы мог сдавить его, выкрутить руки до того, что лопатки начнут трескаться друг о друга. В легких бы не хватало воздуха от давления, а плечи были бы переломаны, но, если бы Максим захотел, Матвей бы его не остановил. Стук сердца отдает в голову так, что он не слышит даже белого шума после оргазма. И это благодаря Иртышскому. Что бы он не захотел сделать, Матвей не остановит — это будет просто нечестно.