Перед рассветом

— Есть хочу. Жуть. Аомине сказал это будто просто предупредил, без жалобы. Голод у него всегда быстро превращался в проблему. Аманэ посмотрела на него сбоку. — Тогда пойдём. Пока ты не начал вредить окружающим. Он коротко выдохнул через нос — почти не улыбка, но и не отказ. Прилавок нашёлся сразу за автоматами с напитками, зажатый между ними и магазином манги. Над раскалённой плитой поднимался густой пар, масло потрескивало, а воздух был плотным от запаха жареных сосисок, сладкого соуса и теста — тёплый, липкий, почти уютный. Аомине замедлил шаг и с видом знатока бросил: «Вот это нормальная еда». За стойкой стоял парень лет двадцати в светлой кепке и запачканном мукой фартуке. Заметив их, он оживился и заговорил легко, как со старыми знакомыми. — Добрый вечер. Что будете брать? — Два хот-дога, — сказала Аманэ. — Острый соус? — Да. Парень улыбнулся — чуть шире, чем нужно для обычного заказа, но без навязчивости — и перевёл взгляд на улицу. — Гуляете? — Просто идём. — Тут рядом фестиваль в парке аттракционов. Популярная группа будет… и фейерверки обещают. Весело будет. Аомине глянул в ту сторону — и заметил, что Цубаки тоже смотрит. Не на парня — туда, где уже загорались первые огни. Смотрела и молчала. А потом выдохнула — едва слышно, будто забыв, что он рядом: — Никогда ещё не была на таких. Он ничего не ответил. Просто перевёл взгляд с огней на неё, потом снова на улицу. — Можно и туда. Она обернулась. Он уже расплачивался за хот-доги. — Осторожно, только с плиты. — Спасибо. Аомине взял свой, отступая от стойки. — Похоже, вечер сам всё решил. Они неторопливо двинулись дальше. Аманэ откусила, придерживая булку обеими руками, но почти сразу почувствовала, как сосиска начинает медленно выскальзывать наружу. Та предательски шлёпнулась на асфальт прямо между ними. Оба одновременно уставились вниз. В следующую секунду из-за яркой вывески музыкального магазина вылетела рыжая сиба-ину. Пёс перехватил сосиску в воздухе, резко затормозил и сел перед ними с видом абсолютного победителя. — Да ладно… — выдохнул Аомине и присел перед псом. Легко, без обычной своей вальяжности. Аманэ поймала себя на том, что смотрит не на собаку, а на него. Сиба-ину невозмутимо жевал. Хвост подрагивал, уши торчали, на морде — полное отсутствие вины. — Ты только посмотри. Ни одной мысли в голове. Только еда и счастье. Пёс фыркнул ему в ладонь и снова потянулся носом к хот-догу. Аомине отломил кусок и протянул. — На. — Ты его балуешь, — заметила Аманэ. — А он заслужил. — Украсть сосиску — это теперь достижение? — Ты не видела технику. Идеальный перехват. Она коротко рассмеялась. Аомине поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх. — Погладишь? Аманэ помедлила, потом присела и осторожно протянула руку. Пёс лизнул её пальцы тёплым влажным языком. Она тихо дёрнулась и машинально качнулась в сторону — плечо на секунду прижалось к руке Дайки. Совсем легко. Она попыталась отодвинуться, но сиба-ину снова ткнулся носом в ладонь, не давая уйти. — Всё. Теперь ты ему нравишься больше, чем я. — Хачи! К ним подошёл мужчина лет сорока в закатанной рубашке, остановился и тяжело выдохнул — как человек, который уже всё понял. — Опять ты… Простите. Он у нас такой — уличную еду не даём, а он всё равно находит, у кого взять. — Мы сами его угостили, — сказала Аманэ. — Он нам не помешал. Мужчина поклонился. — Я куплю вам новые. Иначе он решит, что поступил правильно. Аманэ открыла рот, чтобы возразить, но Аомине легко коснулся носком кроссовка её обуви — коротко, незаметно. Она замолчала и мягко кивнула. — Тогда… спасибо. Мужчина вернулся с двумя хот-догами. Аомине принял без лишних слов. — Он у вас не проблемный. Просто уверенный в себе. Хозяин свистнул, и Хачи нехотя оторвался, но уходил медленно, постоянно оборачиваясь. Они двинулись дальше. Аомине откусил сразу большой кусок. Аманэ шла рядом, но свой хот-дог всё ещё держала в руках. — У тебя была собака? Он дожевал. — Нет. — Почему? — За ними следить надо. Видела того мужика? Весь на нервах. Лишняя морока. Аманэ посмотрела на него чуть дольше. — Но ты их любишь. Он проглотил. — Люблю. Со стороны проще. Они тебе ничего не должны. И ты им тоже. Не уверен, что у меня хватит времени быть нормальным хозяином. Аманэ опустила взгляд на свой хот-дог и молча протянула ему. — Держи. Я не голодна. Он принял. Без слов. Просто взял и откусил. Они шли дальше, и какое-то время молчали. Улица сужалась, потом снова расширялась, переулки ответвлялись в стороны. Шум фестиваля впереди нарастал — бас, голоса, звон киосков, — но они ещё не дошли. Между ними и парком лежал квартал старой застройки: облупленные стены, винтажные вывески, граффити на ставнях. Аманэ вдруг сбавила шаг. Аомине заметил не сразу — просто её ритм выпал из общего. Остановился. Проследил за её взглядом. В витрине антикварной лавки, за мутным стеклом, среди часов с мёртвыми стрелками и тёмных коробок, стояла небольшая ширма. Старая, расписанная вручную: по шёлку тянулись выцветшие ирисы и цапли. Одна створка была приоткрыта — ровно настолько, чтобы за ней угадывалось пустое пространство, в которое никто не заглядывал годами. Аманэ смотрела на эту ширму, и что-то в её лице изменилось — не удивление, не любопытство, а тихое, почти болезненное узнавание. Будто она уже видела эту вещь когда-то — или должна была увидеть. — Посмотри. Аомине глянул и почти сразу сморщился. — О нет. Только не говори, что ты реально хочешь туда зайти. — Хочу. — Давай лучше на фестиваль. Там хотя бы не пытаются впарить тебе проклятые чайники с историей в сто лет. — Мы быстро. — Все так говорят. Он не двинулся. Такие места ему не нравились — воздух в них всегда казался тяжелее. — Дайки. Она уже стояла рядом. Близко. И прежде чем он успел отступить, взяла его за руку. Тёплые пальцы уверенно сомкнулись вокруг его ладони. — Пять минут. Если увидишь проклятый чайник — сразу уйдём. Он опустил взгляд на их сцепленные руки, потом поднял обратно. Язык сам щёлкнул о нёбо — резко, раздражённо. — Если оттуда что-то вылезет, я тебя одну оставлю разбираться. Она потянула его в переулок, а он так и не отпустил её руку. Колокольчик над дверью звякнул чисто и тонко. Шум улицы отрезало сразу. Внутри стояла глубокая, плотная тишина — такая, в которой собственное дыхание вдруг становится слишком громким. Полки уходили вдоль стен: фарфоровые журавли, карманные часы с остановившимися стрелками, пожелтевшие свитки, лампы с надорванной рисовой бумагой, музыкальные шкатулки, в которых давно закончилась мелодия. И в углу — та самая ширма. Вблизи стало видно, что шёлк на ней пошёл трещинами, а цапли почти выцвели. Аманэ шла медленно, касаясь вещей кончиками пальцев — просто слушала их. Аомине держался рядом. Плечи чуть подняты, руки в карманах. — Ба бы здесь зависла надолго. А меня это место напрягает. — Потому что тихо? — Потому что ощущение, будто сейчас что-нибудь посмотрит на тебя в ответ. — Пока что на тебя смотрю только я. В горле что-то дернулось — не смех, но близко. Она отошла к дальней полке, а он остался в проходе. Взгляд зацепился за старую маску тэнгу — красное лицо, длинный нос, краска облупилась, лента выцвела. Он снял её, покрутил в руках, потом бесшумно подошёл к Аманэ и ткнул маской ей почти в лицо. Она отшатнулась, едва не задев стеллаж. Он захохотал — коротко и громко, на всю лавку. — Дайки! — У тебя лицо было страшнее этой штуки. Она выхватила маску и хлестнула его лентой по руке. — Это было совсем не смешно. — А по-моему, очень даже. Он всё ещё ухмылялся, когда за спиной раздались шаги — негромкие, но в тишине лавки отчётливые. Ухмылка сползла мгновенно. Цубаки быстрым движением сунула маску ему в руки, и Аомине, не теряя ни секунды, повесил её на крючок — почти бесшумно. Оба замерли с одинаковым выражением лица: «мы тут просто смотрим, ничего не трогали». Когда они обернулись, на пороге стояла женщина лет семидесяти в старом кафтане цвета выцветшей морской волны. Ткань была поношенной, но живой — как вещь, которую не отпускают. Лицо сухое, морщинистое, а взгляд — острый и ясный. — Я вас сразу заметила, — спокойно сказала она. — Просто решила посмотреть, чем всё закончится. Аомине напрягся — едва заметно, одними плечами. Старушка перевела взгляд на маску тэнгу, и уголки её губ чуть дрогнули. — Обычно её боятся трогать. — Простите, если мы шумели, — сказала Аманэ. — Нет-нет. Молодые люди должны шуметь. Иначе лавки вроде этой окончательно превращаются в кладбище вещей. Она провела ладонью по краю старого шкафа. — Меня зовут Томоэ. Я здесь хозяйка. Она обвела взглядом полки — медленно, будто пересчитывала каждую вещь. — Это место давно хотят снести. Но пока я здесь — они ждут. — Она чуть повела плечом. — Детям и внукам лавка не нужна. Для них это просто старые вещи. Вот и выходит: пока дышу — стою. А потом… что будет, то будет. — Здесь красиво, — сказала Аманэ. Томоэ усмехнулась — одними уголками губ. — Красиво обычно становится только тогда, когда вещь переживает своих хозяев. На несколько секунд всё стихло. Даже фестиваль за стенами доносился сюда глухо, будто лавка сама отрезала себя от мира. Томоэ вдруг посмотрела на Аманэ внимательнее — будто что-то вспоминала. — Ты напоминаешь мне одну девушку. — Кого? Старушка задержала взгляд на её лице ещё на секунду, а потом медленно открыла дверцу старого шкафа. Внутри висело кимоно. Тёмное, цвета глубокого индиго, с вышитыми журавлями и хризантемами. Тяжёлая ткань будто до сих пор хранила чужие прикосновения и запах времени. — Её звали Сая. Когда-то о ней говорил весь Киото. — И чем же она прославилась? — спросил Аомине. — Была гейшей. Танцевала, играла на сямисэне… мужчины теряли голову только от её взгляда. Но это была лишь половина правды. — Томоэ помолчала, коснулась рукава кимоно. — Во время войны Сая работала шпионкой. Передавала сведения, помогала людям бежать из города, предупреждала о рейдах. Благодаря ей выжили многие. Но такие истории редко заканчиваются счастливо. — Её раскрыли? — Да. После этого её имя перестали произносить вслух. Одни говорили — казнили. Другие — успела исчезнуть. Правды уже никто не знает. Осталось только кимоно. Аманэ шагнула ближе. В тёплом жёлтом свете лампы кимоно казалось не просто старой вещью — оно существовало в своём собственном, замедленном времени. — Оно невероятное. — Примерь его. — Но… это ведь такая ценная вещь... — Пока я здесь, эта лавка ещё помнит свои истории. А когда меня не станет… кто знает. Может, откроют модное кафе, где никто даже не заметит это кимоно. Аманэ снова посмотрела на ткань — уже не как на музейный экспонат, а как на что-то одинокое. Выдохнула и кивнула. — Хорошо. Я примерю его. Томоэ сняла кимоно с особой аккуратностью и понесла его к ширме — к той самой, с ирисами и цаплями. Аманэ проводила её взглядом и чуть нахмурилась, будто только сейчас сложила два и два. Аомине дождался, пока старушка отойдёт, и шагнул ближе. — Тебя вообще не смущает, что это кимоно женщины, которая спала с мужчинами ради информации? Она даже не повернулась сразу. — А тебя сама история смущает или только слово «спала»? — Меня смущает, что ты собираешься это надеть. — Ты избегаешь ответа. Он помолчал. — Ладно. Может, и так. Она наконец посмотрела на него. — Ты уже решил, какой она была. А мне интересно не мнение о ней. А она сама. Он выдохнул — без раздражения, просто выпустил воздух. — Все равно наденешь? — Да. Томоэ вернулась и увела Аманэ за ширму. Аомине прошёлся вдоль витрин, сунув руки в карманы. Взгляд лениво цеплялся за вещи без интереса. Задержался на фигурке — обнажённая восточная девушка, слишком детальная для этой пыли и тишины. Взял двумя пальцами, повертел. В этот момент ширма шевельнулась — он глянул туда автоматически и чуть не выронил статуэтку из рук. Поймал у самого края полки, цыкнул и поставил обратно — даже аккуратнее, чем она стояла. У стойки стояла миска с леденцами. Взял один, подкинул, поймал ртом, хрустнул. — Даже конфеты тут, будто им сто лет… Сел на диван, проигнорировав табличку «не садиться», откинул голову. Потолок — трещины, пожелтевшая краска. Взгляд всё равно возвращался к ширме. Ширма дрогнула. Томоэ вышла первой. За ней — Аманэ. Аомине выпрямился. Форма. Её больше не было. Вместо неё — тёмно-синее, непривычное, чужое. Он не сразу сообразил, куда смотреть, и от этого разозлился — непонятно на что. На секунду отвёл взгляд, потом снова упёрся в неё. Томоэ чуть отступила в сторону, давая ему полный обзор, и спросила негромко: — Ну как тебе? Аомине открыл рот, закрыл. Отвёл глаза, потом снова упёрся взглядом в Аманэ. — Нормально. Голос сел. Он сам это услышал и нахмурился. Аманэ поправила прядь — и замерла, наткнувшись на его взгляд. Он смотрел прямо, не отводя глаз, и от этого внутри что-то сжалось: кимоно вдруг стало слишком тесным в плечах, слишком тяжёлым на бёдрах. Она вдруг остро ощутила, что на ней чужая одежда и что он это видит. Щёки тронуло теплом — едва заметно, только по скулам, — но она не отшатнулась и не прикрылась. Просто опустила взгляд, дала себе секунду, а потом выпрямилась снова — плавно, как будто ничего и не было. Только пальцы чуть крепче сжали край рукава. Томоэ достала заколку — тонкую, из тёмного серебра. Гранаты в ней поблёскивали, как застывшие капли, а в центре холодел светлый лунный камень, почти живой. — Это тоже принадлежало госпоже Сае. — Она положила заколку на ладонь. — Заколи ей волосы. Аомине нахмурился. — Я? Он чуть отступил, как будто это вообще не к нему. — У меня пальцы уже не те. Дрожат. А вещь тонкая — уроню, испорчу. Аманэ дёрнула плечом — хотела то ли обернуться, то ли просто показать, что может сама, — но кимоно держало жёстко. Руки в такой одежде выше плеч не поднять, она и забыла уже. Аомине заметил это движение, проследил, как она тут же опустила локоть, и выдохнул через нос. Ответил не сразу. — Серьёзно. И всё-таки шагнул за спину Аманэ. Она стояла не двигаясь — даже дыхания не слышно. — Чуть ниже. Не туго. Аомине коротко кивнул, не глядя на старушку. Пальцы вошли в волосы. Мягко. Он замер на секунду — просто фиксируя ощущение. Потом выдохнул и собрал волосы. Сначала неровно. Поправил. Ещё раз. Движения стали медленнее, но точнее. Когда поднимал пряди, взгляд сам упал на открытую шею — туда, где тёмные волосы расступались, обнажая бледную кожу. Воротника больше не было, и эта незащищённая линия позвоночника под самым затылком вдруг оказалась слишком близко. Он сбился, выронил прядь и тихо цыкнул. Заправил обратно. Медленнее, чем до этого. — Заколи. Щелчок металла. Пальцы задержались на долю секунды дольше, чем нужно. Потом резко убрал руки. Сразу. Шаг назад. Аманэ глянула в зеркало. Заколка блеснула в волосах — холодно, чужеродно. Она не узнала себя с первого взгляда и не знала, хорошо это или нет. Аомине стоял позади. Ближе, чем нужно, дальше, чем хотелось бы. Она чуть повернула голову, и в зеркале их взгляды пересеклись. Он не отвёл глаза. Он сам не понял, почему не отвёл. Просто смотрел, и это его злило. — Чё. Идёт. Сразу убрал взгляд в сторону. Аманэ заметила, как он нахмурился, будто сам себя поймал на чём-то лишнем. — Спасибо. Томоэ развернула свиток с укиё-э — девушка в том же кимоно стояла на рисунке собранно и ровно, будто время вокруг неё текло медленнее. — Похожа, не правда ли? Аомине глянул мельком. — Не похожа. Аманэ перевела взгляд на свиток и чуть повела уголком губ. — И хорошо. Она намного красивее меня. Он повернул голову — не резко, но быстрее, чем обычно. — Она мёртвая. Ты живая. Сравнивать нечего. Аманэ на секунду замерла — кажется, не ожидала. Ничего не сказала, только отвела взгляд, и на губах мелькнула тень улыбки: короткая, почти неуловимая, но достаточная, чтобы он заметил. Она скрылась за ширмой. Ткань мягко качнулась, возвращая лавке её вязкую, неподвижную тишину. Аомине глянул на старые часы — пять минут, обещанные перед входом, давно истекли и растянулись во что-то другое, во что он пока не мог подобрать название. Когда Аманэ вышла — уже в школьной форме, простой и привычной, — Аомине скользнул по ней взглядом и ничего не сказал. Кимоно, старые истории, запах пыли и чужого прошлого на несколько минут сделали её слишком далёкой, а теперь перед ним снова стояла она — живая, знакомая, настоящая. Он не стал это никак называть, просто отметил про себя, что так лучше. Заколку она держала в руке. Гранаты блеснули под лампой, когда она на секунду задержала её в пальцах, прежде чем протянуть Томоэ. — Спасибо. Это было… неожиданно. Томоэ приняла заколку и чуть улыбнулась. — Такие вещи всегда неожиданны. На то они и ценные. Аманэ поблагодарила Томоэ и задержалась у выхода. Они говорили тихо, и слов было почти не разобрать. — Надеюсь, ваша лавка простоит ещё долго. Томоэ улыбнулась — спокойно, без грусти. — Тогда я буду ждать вас снова. На секунду всё стихло. Аомине и Аманэ переглянулись — быстро, почти украдкой, — но от Томоэ такие вещи не ускользали. Она увидела то, что читалось в этом взгляде без слов: этот вечер не повторится. Некоторые дни с самого начала — временные, как фестиваль до рассвета или поезд до конечной. Томоэ перевела взгляд с одного на другую и чуть склонила голову. — Иногда то, что должно закончиться, заканчивается вовсе не для того, чтобы исчезнуть. Некоторые вечера остаются с нами навсегда. Просто вы пока об этом не знаете. Аманэ поправила лямку сумки — машинально, просто чтобы занять руки. Аомине качнулся с пятки на носок и обратно, будто примерял слова старухи к чему-то своему, но вслух ничего не сказал. — Пойдём. Они вышли вместе. Колокольчик звякнул над головой, и вечерний воздух сразу обнял плечи прохладой. Прошли несколько шагов — Аманэ чуть впереди, Аомине за ней, — как вдруг он замедлился и остановился. Руки в карманах, взгляд в землю, будто что-то прикидывал про себя. Аманэ обернулась, но он не сразу это заметил — сначала глянул на неё, потом на витрину лавки, потом снова на неё. В лице ничего не дрогнуло. — Я сейчас. Кое-что забыл. Подожди здесь. Аманэ не успела ответить — он уже толкнул дверь обратно. Колокольчик звякнул снова. Она проводила его взглядом, потом перевела глаза на мутное стекло витрины и стала ждать. Он вышел не сразу. Прошла минута, может, две — дольше, чем нужно, чтобы просто подобрать забытую мелочь. Когда дверь наконец открылась, Аомине шагнул наружу, на ходу застёгивая спортивную сумку, и вид у него был странный: не злой, не смущённый, а какой-то прибитый — будто ему только что сказали что-то, чего он сам о себе не знал. Аманэ посмотрела на сумку. Он перехватил её взгляд и чуть заметно качнул головой — не отрицательно, а скорее: «не спрашивай». — Всё? — Всё. И объяснять бы он всё равно не стал.