Forty Days of Rain

— Ты знаешь, мне не за что на тебя злиться. Рябой голубоватый свет изрешечённой облаками луны, пробиваясь сквозь ошмётки выгоревшей на окнах краски, змеящимися полосами разбегается по вздувшемуся от времени и вечной сырости паркету. Дуайт с усилием разлепляя заплывшие от очередной ночной стычки (которую он не искал, но она нашла его сама на окраинах старого города) и без разбора денно и нощно льющегося в глотку алкоголя глаза, упирается двоящимся на краях полей зрения взглядом в облупившийся, зеленеющий пятнами плесени потолок. И снова закрывает глаза, как в детстве, с силой жмуря подрагивающие в такт поверхностному частому дыханию, синеющие капиллярами под тонкой, натянутой отеками кожей веки. Джеки-бой, шурша складками искусственной кожи плаща, подцепляет из нагрудного кармана помятую аляпистую пачку дешёвых сигарет. И щёлкает кольцом давно покоящейся на дне гудронового болота зажигалки. — Нет, правда. Никаких упрёков, Уайти. Я же, в конце концов, человек добрый, а главное — чтобы ты там сам себе не надумал — достаточно умный. Разъяснить, что к чему, пока ещё могу. Нескончаемый бурный поток тёмной воды, стекая с покорёженного шиферного угла давно протекающей крыши, с силой бьётся о железный выступ подоконника, отдаваясь в висках новой порцией пульсирующей в такт размеренно шуршащим по асфальту каплям боли. Джеки-бой, зажимая желтоватыми зубами потрёпанный фильтр, который ничего в себе не задерживает, с тихим гортанным хрипом, отдавшимся в горле неприятным, но закономерным для тех, кто курит по пачке в день, кашлем, с усилием тянет в лёгкие едкий, отдающий клеем и дешёвой бумагой дым. И тонкой, витиевато распадающейся на кольца струйкой выдыхает его, кажется, прямиком в чужие лёгкие, рефлекторно сжимающиеся в ответ на горечь, оседающую на языке дерьмовым вкусом дешёвого табака. От забытого рецепторами, давно научившимися заново вырабатывать его самостоятельно, никотина и непрекращающего циркулировать в тёмной густой крови алкоголя, и от звука чужого, чуть хрипловатого голоса, кажется, кружится голова. И сигарета, медленно тлея в тонких узловатых пальцах, розоватыми пульсирующими пятнами двоится под зажмуренными, налитыми свинцом веками. Джеки-бой, скрипя сгнившими половицами на ржавых гвоздях, массивной подошвой ботинок липнет к бугрящемуся, прожжённому россыпью сигаретных окурков линолеуму. Кто-то однажды сказал, что дождь в этом чёртовом городе идёт максимум дней пять в году. Но только Дуайт уверен, что дождь тарабанит по железному подоконнику его квартиры уже сороковой день кряду. — Но только одно мне никак непонятно, Дуайт. Покрытый ржавыми пятнами застарелой крови пыльный матрас бьющим по ушам, протяжным скрипом давно истасканных, при каждом движении впивающихся в рёбра сквозь истёртую ткань пружин, прогибается под весом чужого грузного тела. Джек затирает дотлевший до фильтра окурок носком дорогих, поблёскивающих лакированными заломами кожи туфель (позвякивая ворохом пустых бутылок, сплошным ковром застеливших пол). И, откидываясь спиной на всё тот же матрас, знакомым теплом нагревшейся от контакта с горячей плотью кожи, устраивается у чужого, пестрящего россыпью гематом бока. Воздух, с судорожным всхлипом втянутый в лёгкие из пустого холодного пространства комнаты, застревает в горле комом желчной судороги. Дуайт опускает трясущуюся шальными нервами и полуторамесячным запоем ладонь поверх чужой белоснежной, заботливо отглаженной женой Джека рубашки, сжимая её в районе судорожно бьющегося о клетку рёбер сердца. — Зачем ты держишь меня здесь, если сам себя каждый день в своей задрипанной ванной убеждаешь, что сделал всё правильно? Чужие глаза, стекленея, встречаются с его взглядом; овальные кошачьи зрачки вопросительно таращатся на Дуайта пустотой, остывающей в ноябрьском холоде квартиры. Сердце под слепо шарящими под (теперь измятой отчаянной хваткой) тканью рубашки пальцами выразительно громко молчит, умиротворённо покоясь за решёткой костей. Джек опускает давно остывшую, застывшую в трупном окоченении ладонь на чужую впалую щёку, невесомо оглаживая ещё больше заострившуюся за последние несколько недель скулу, и припадает лбом к чужому лбу. — Я тебя не держу. Чужой протяжный, отдающий табаком, полынью и могильным холодом выдох оседает на губах хрипом раздирающих саднящее горло слов. — Нет, держишь. Потому что меня тут нет, Дуайт. Я умер почти полтора месяца назад. А ты всё никак не хочешь это принять. Горячие слёзы, повисая на слипшихся черных ресницах, крупными каплями срываются вниз, тёмными пятнами разбиваясь о синтетическую ткань матраса. Дуайт поворачивается на спину, снова упираясь в пожелтевший потолок заплывшими, уставшими, стеклянными глазами. Джеки-боя здесь нет. И никогда не было. С того момента, как Дуайт сам принёс его отрезанную голову копам, сжимая в кулаке спутанные тёмные пряди. Уже сорок дней назад.