Настоящесть его мирка

— Ну что ещё? — хмуро бросает он, когда Рукия вновь появляется возле его порога. Семью Абарай проводили домой с полчаса назад. Посуда помыта, и чай на дне чайника теперь уж совсем холодный. — Может, сначала впустишь меня, болван?.. Маленькая богиня упирает ладони в бока и вздыхает устало, будто не в настроении спорить. Ичиго становится боком к двери и потирает шею в наигранном раздражении. Дверь за Рукией распахнута в стылый, свинцово-серый позднеосенний вечер, и он, вцепившись ей в шарф, вплывает следом в тёплое душное марево коридора. Там, где минуту назад пахло детским мылом и земляничным джемом, теперь оседает незримый, щекочущий лёгкие шлейф. Дышать в стенах дома сразу становится как-то легче. Люди не пахнут; разве что потом и иногда кровью. Или, как вот Иноуэ, всегда чуть-чуть гелем для душа — даже когда нянчиться с плачущим сыном приходится дни напролёт. Но боги — дело другое, пусть и в гигае, и хрупкая шинигами с сильной (затылок помнит) рукой пахнет космеями и зимой. — Чаппи не видел? — бросает она, и между её бровей залегает предельно серьёзная складка; такая, что до Куросаки не сразу доходит, что речь об игрушке, забытой Ичикой на диване. Куросаки Ичиго больше не любит, когда Рукия приходит в его дом, но подколка о том, что капитану Готэя не пристало мотаться к смертным за каким-то уродливым зайцем тает, покалывая язык. Куросаки Ичиго больше не любит видеть богиню смерти у своего порога; она бормочет что-то о том, что дочь не может без Чаппи заснуть, рассеянно барабанит пальцами по столу, а Ичиго видит, как, задыхаясь, вжимал её в этот стол когда-то в другой жизни. Ощущение округлых крепких ногтей и маленьких белых рук расцветает на коже фантомной правильной болью. В каждой точке, куда ступает снежная шинигами, неся за собой глубокий, как первый после победы вздох, запах зимы, расцветают картины того, что было, но что уже никогда не будет. Рукия рассеянно всплёскивает руками, говорит о плюшевом Чаппи и том, что совсем не хотела тревожить их в час, когда Казуи спит, но в глазах её, за идеальной кобальтовой синевой, слоем льда на январской воде, что-то жалкое и просящее, что-то очень уж хорошо знакомое по самому себе. Ичиго больше не любит, когда Рукия появляется возле его порога, потому что нет по обе стороны Сенкаймона лучше напоминания — весь его мирный и тёплый земной мирок ненастоящий и никогда им не был. Ичиго больше не. Ичиго всё ещё… Впрочем, конечно, когда-нибудь завтра он впустит её точно так же, как и сейчас.