The Fifth Kennel (Пятый вольер)

Они закончили завтрак в молчании. Откинувшись на спинку стула, она обхватила ладонями теплую кружку с кофе. Сидевший напротив нее Баки отодвинул пустую тарелку, но остался сидеть, уставившись на что-то далеко за ее плечом. Утренний свет упал на его волосы, и она поймала себя на том, что впервые как следует рассмотрела этот беспорядок. Это было не просто неопрятно. Это была настоящая катастрофа. Местами слипшиеся, повсюду неровные, скрадывающие углы четких линий. Борода была ничуть не лучше, грубая и встрёпанная, она скрывала половину его лица, словно хотела стереть его. Она понятия не имела, с чего начать. Должно быть, он почувствовал её взгляд потому что снова переключил свое внимание на нее, пригвоздив к месту. — Что? — Я пытаюсь понять, как справиться с твоей головой, — честно призналась она. Его уши дернулись, затем слегка прижались. Раздражение. Или готовность защищаться. Она забарабанила пальцами по кружке, размышляя вслух. — Мне придется вымыть тебе голову в кухонной раковине. Использую кондиционер, расчешу, сполосну, затем подстригу. Он уставился на нее так, словно она только что предложила что-то непристойное. — Это слишком много шагов. — Ну что уж тут. Она пожала плечами. — У тебя в волосах много колтунов. Он нахмурился еще сильнее, двигая челюстями. — А ты не можешь просто отрезать их? — Нет. Его хвост резко и раздраженно стукнул по полу. Она сделала еще глоток кофе, оставив это слово между ними. Затем, спокойно: «Мясо». Он замер. Она словно видела воочию как его желание возразить боролось с притягательностью данного ею обещания. Его ноздри раздулись. Он открыл рот, вероятно, чтобы сказать ей, куда именно она может засунуть свой кондиционер и ножницы, но остановил себя. Резкий вдох. Медленный выдох. — Ладно. Она спрятала улыбку, растянувшую ее губы. — Хорошо. Тогда давай начнем. Он не сразу пошевелился. Просто сидел, расправив плечи, и смотрел на нее так, словно прикидывал, стоит ли оно того. Затем, наконец, он выдохнул — тихо, почти рыкнув — и отодвинул стул. — Надеюсь, это будет хороший кусок мяса, — пробормотал он. — О, не сомневайся, — она уже закатывала рукава. — Ты его заслужишь.

***

Она подошла к раковине и открыла кран. Старое устройство протестующе заскрипело, и она попробовала воду запястьем, регулируя ее, пока между ними не пошёл пар. — Хорошо, — сказала она, взглянув на него. — Наклонись вперед над раковиной. Он остался стоять. Она приподняла брови. — Придется, если ты не хочешь, чтобы вода текла у тебя по спине. Он уставился на нее, не мигая. Прижал уши. Хвост задел шкаф позади него, медленно, обдуманно. Предупреждение или, может быть, нервы. Она ждала. Затем, наконец-то, он резко выдохнул через нос и наклонился вперед, опершись рукой о край столешницы. — Хороший мальчик, — пробормотала она, не подумав. Он совершенно окаменел. Она увидела, как это произошло. Смотрела, как он сжимает челюсти, прижимает язык к внутренней стороне щеки, словно физически сдерживает слова, которые так и норовят вырваться из него. Мышцы под бородой резко напряглись, прежде чем он снова заставил себя успокоиться. Но он ничего не сказал. Просто стоял, склонившись над раковиной, позволяя ей подставить его голову под струю. Тепло коснулось его головы, и, вопреки его желанию, что-то в его плечах расслабилось. Совсем немного. Это все еще казалось нереальным — теплая вода, чистая и не заканчивающаяся, а не холодный шланг в бетонной комнате. Не для того, чтобы быстро очистить его и двигаться дальше. Она провела пальцами по его волосам, медленно и осторожно, смачивая прядь за прядью, прежде чем потянуться за бутылочкой. С мягким щелчком крышки донесся слабый аромат. Арбуз. Он сразу же его узнал. Ну хотя бы не цветы. Арбуз он переживёт. Она аккуратно распределяла кондиционер по прядям. Звук был тихим: скользящие движения ее ладоней, капли воды, падающие в раковину. Она не торопилась. Не относилась к нему как к скучной работе, которую нужно закончить. Это было… иначе. Не грубая чистка на производстве, где чужие руки хватали и толкали его, где целью была эффективность, а не комфорт. Никаких холодных брызг. Никакого нетерпения. Просто тепло, тихие звуки, обдуманные движения, которые, казалось, подтверждали, что он был чем-то большим, чем просто телом, которое следует обработать. Коснувшись упрямого узла у него на виске, она пробормотала себе под нос: «Прости». Извинение было тихим. Бездумным. Наверное, это привычка. Но оно все равно задело. Она не дёргала когда колтуны не поддавались. Не торопилась, распутывая прядь за прядью. Как будто это имело значение. Как будто он что-то значил. Его уши дернулись назад, затем снова вперед. Он не хотел реагировать. Не хотел признавать, что это прикосновение — нежность, терпение — что-то с ним делало. Что-то, что не имело отношения ни к гневу, ни к выживанию. Поэтому он и не реагировал. Просто стоял там и не мешал ей работать.

***

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она с тихим стуком поставила бутылку на стойку. — Хорошо, — сказала она, слегка отступая назад. — Теперь садись. Он медленно выпрямился, вода стекала с кончиков волос на плечи, вниз по позвоночнику. Когда он повернулся к ней лицом, она протянула ему расческу с широкими зубьями. — Хочешь сам или лучше мне? Он долго смотрел на расческу. Затем отвернулся, отодвинул стул от стола и тяжело опустился на него. Не взял расческу. Не сказал ни слова. Она восприняла это как ответ. — Хорошо, — тихо сказала она, заходя ему за спину. Теперь она была достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от его тела, видеть капли воды, все еще стекающие по его шее. — Это может немного затянуться. Дай мне знать, если это всё будет слишком. Конечно он не ответил. Она начала с кончиков, осторожно проводя расческой по спутанным волосам. Каждый раз, натыкаясь на сопротивление, она останавливалась, сначала распутывала пальцами, а затем пробовала снова. Терпеливо. Методично. Он сидел совершенно неподвижно. Но она чувствовала, что он следит за каждым ее движением, остро ощущая ее присутствие у себя за спиной. Легкое движение ткани, когда она двигалась. Тепло ее тела всего в нескольких дюймах от его спины. Тихий звук ее дыхания. Это было странно. Никто и никогда не прикасался к нему так, как сейчас. Насколько он помнил, нет. Прикосновение всегда означало силу. Команды. Боль. Даже в лаборатории, когда им нужно было, чтобы он выглядел презентабельно, все было сугубо утилитарно. Быстро. Безлично. Дело было не в этом. Когда она наткнулась на очередной колтун, то пробормотала: «Почти закончила с этой частью», — как будто держала его в курсе. Как будто его комфорт имел значение. Он не знал, что с этим делать. Поэтому он просто сидел, осторожно дышал, позволяя ей закончить.

***

Она положила расческу с тихим стуком на стойку. — Славно, — сказала она. — Теперь давай сполоснем волосы. Он молча встал, вернулся к раковине и снова склонился над ней. Теплая вода полилась ему на голову, когда она провела пальцами по его волосам, смывая кондиционер, пока каждая прядь не стала чистой. Закончив, она протянула ему полотенце. Он взял его, кое-как взъерошил волосы, затем накинул на плечи. Его волосы были тяжелыми и влажными, но чистыми. Распутанными. Такими гладкими, какими не были уже… он не мог вспомнить, как давно. Она отступила на шаг, окидывая его критическим взглядом, затем кивнула. — Хорошо. Теперь мы действительно можем их подстричь. Он посмотрел на нее. Навострив уши. Встревоженно. Прислушиваясь. — Все еще хочешь то мясо? — спросила она, приподняв бровь. Он фыркнул. — Естественно. — Тогда сядь обратно. Он послушался. Она принесла из ванной небольшое зеркало и поставила его на кухонный стол так, чтобы он мог видеть себя. — Хорошо, — сказала она, становясь у него за спиной. — Посмотри в зеркало и скажи мне, сколько ты хочешь, чтобы я отрезала. Он уставился на свое отражение. Мокрые темные волосы свисающие ему на плечи. Дикарская борода, затеняющая половину его лица. — Просто подстриги их, — сказал он через мгновение. — Сколько «просто подстричь»? — настаивала она. — Дюйм? Два? Он неопределенно махнул рукой. — До плеч. Может быть, чуть короче. — Хорошо. А борода? Он сжал зубы. — Оставь. Просто… приведи её в порядок. Она кивнула. — Поняла. Она повернулась к столу, разбирая инструменты. Еще одна расческа. Пара ножниц. В тот момент, когда он увидел их, все изменилось. Он весь напрягся. Напряг плечи, сжал руку в кулак на колене. Прижал уши. Его хвост замер. Два лезвия. Острых. Совсем близко. Она примерилась к ножницам, пару раз щелкнула лезвиями, затем повернулась к нему... И застыла. Он смотрел на них так, словно они были оружием. Технически, они и были. Он дышал неглубоко, следя за каждым ее движением с этой сверхфокусированной неподвижностью. — Баки, — тихо позвала она, не подходя ближе. — Это всего лишь ножницы. Для стрижки волос. Он не ответил. Даже не моргнул. Просто продолжал пялиться. Она медленно положила их на стол, так, чтобы были видны ее ладони, затем отступила назад. — Эй, — пробормотала она уже мягче. — Посмотри на меня. Он переключил свое внимание на нее, остро и неуверенно. — Я не причиню тебе вреда, — сказала она. — Это всего лишь стрижка. Его челюсти двигались, медленно скрежеща друг о друга. Затем, наконец, он выдохнул через нос. — Просто… сделай это, — хрипло сказал он. Но его плечи остались напряженными. Хвост все еще не шевелился. Она снова подняла ножницы — медленно, обдуманно — и зашла ему за спину. — Скажи если будет нужно, чтобы я остановилась, — тихо попросила она. — В любой момент. Хорошо? Он коротко кивнул, но она видела, как напряглось его тело. То, как он держался, словно готовился к удару. Она приподняла прядь его волос, расчесала их и подняла ножницы. Первый щелчок эхом разнесся по тихой кухне. Он вздрогнул. Едва-едва, но она заметила. Она остановилась. — Ты в порядке? — Продолжай, — ровным голосом сказал он. Так она и сделала. Напряжение нарастало между ними с каждым щелчком ножниц. Но постепенно — очень медленно — его дыхание выровнялось. Острота его бдительности притупилась, сменившись чем-то более устойчивым. Не спокойствие, а скорее принятие. К тому времени, как она закончила, пол вокруг стула был усеян темными мокрыми прядями. Она отступила на шаг, оценивая свою работу. — С волосами разобрались. Теперь борода. Он посмотрел на нее в зеркало. Она взяла ножницы поменьше и расческу с мелкими зубьями. — Я собираюсь подрезать её. Привести в порядок, как ты и говорил. Ничего радикального. Он ничего не сказал. Просто смотрел на блеск стали в ее руке. Она обошла вокруг и встала перед ним. А потом все снова изменилось. Ножницы больше не были у него за спиной. Они были прямо перед ним. В нескольких дюймах от его лица. От его горла.

***

Она подняла расческу, провела ею по его подбородку и подняла лезвия вверх. Он прерывисто дышал. Старался держать себя в руках. Но все силы явно уходили на то, чтобы остаться на месте. Не броситься. Она заколебалась, остановив ножницы у его щеки. — Баки. Он даже не взглянул на нее. Устремил взгляд куда-то за ее плечо. Он так сильно сжал челюсти, что она заметила это даже под бородой. — Эй, — пробормотала она. — Посмотри на меня. Он не подчинился. Вместо этого до белых костяшек вцепился в стул. Она слегка опустила ножницы. Не в сторону, просто вниз. Ослабила угрозу, не нарушая сосредоточенности. — Я не причиню тебе вреда, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Низко. — Дыши. Ты можешь сделать это для меня? Он раздул ноздри. Тишина. — Вдохни через нос, — тихо сказала она. — Выдохни через рот. Медленно. Он сделал глубокий вдох. Нервно. Неохотный. И выдохнул. — Хорошо, — пробормотала она. — Еще раз. Еще один вдох. Более уверенный. Почти ровный. Теперь она видела это, это было написано в каждой линии его тела. Дело было не в ножницах. Не только в них. Все дело было в беспомощности. Уязвимости в том смысле, которого он всю свою жизнь старался избегать. Сидеть неподвижно, пока кто-то приставляет лезвие к горлу, и знать — точно знать — что, если она решит пустить его в ход, он не сможет ее остановить. Генетический предохранитель отключил бы его еще до того, как он успел бы поднять руку. У нее сдавило грудь. — Я собираюсь начать, — негромко сказала она. — Если тебе нужно, чтобы я остановилась, просто скажи. Хорошо? Легкий кивок. Едва заметный. Она поднесла лезвия к его бороде, прочесала ее у линии подбородка и сделала первый надрез. Щёлк. У него перехватило дыхание. Она продолжила. Щёлк. Щёлк. Он смотрел мимо нее, отказываясь следить за движением, отказываясь видеть, как металл сверкает у его кожи. Но она чувствовала это беспокойство, волнами исходившее от него. — Ты отлично справляешься, — проворковала она, переходя к следующей области. — С этой стороной почти покончено. Он был не в порядке. Его сердце колотилось о грудину, быстро и неровно. Каждая клеточка его тела кричала: двигайся, двигайся, двигайся. До того как что? До того, как она причинит ему боль? Она и не собиралась этого делать. Он знал это. Объективно, он это знал. Она была осторожна. Нежна. Её касания были совсем не похожи на их прикосновения. Но подсознанию и памяти было плевать на объективность. Единственное, что знало его тело — это острый край, уязвимое положение, никакой защиты. Потому что он не мог защитить себя. Не против нее. Биохимический маркер, который они ввели ему, позаботился об этом. Если бы она захотела — если бы ножницы соскользнули или повернулись, если бы она решила, что он не стоит таких хлопот, — он бы ее не остановил. Не смог бы. Он был совершенно беспомощен. Снова. Он ненавидел это. Ненавидел за то, что он даже не мог высидеть гребаную стрижку, не сломавшись, как какой-нибудь... Ножницы скользнули ближе к его челюсти. Его рука задрожала. Сначала едва ощутимо, затем так, что кресло затряслось. Он плотно прижал уши к голове. И затем — прежде чем он успел это проглотить — из его груди вырвался низкий звук. Рычание. Предупреждение. Отойди. Она застыла. Ножницы замерли. У нее перехватило дыхание. Она посмотрела на его лицо и увидела это: дрожь, прижатые уши, ярость, которая на самом деле была зубастым страхом. Ее сердце бешено заколотилось в груди. Она с тихим звоном отложила ножницы, раскрыла ладони и отступила на шаг. Недалеко. Ровно настолько, чтобы дать ему пространство. — Ты хочешь остановиться? — тихо спросила она. — Мы можем закончить в другой раз. Он не ответил. Не смотрел на нее. Повисла тишина, густая и удушающая. Затем он резко встал, проскрежетав стулом по полу, и вышел. Дальше по коридору. В свою комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком, который почему-то показался громче, чем если бы он ее захлопнул.

***

Она стояла глядя на ножницы на столе и на зеркало, в котором отражался пустой стул. Руки дрожали. Она медленно выдохнула, прижав ладони к столешнице, и закрыла глаза. — Блядь, — прошептала она. Она чересчур надавила. Теперь это стало понятно. Следовало это предвидеть: напряженные плечи, хвост, застывший как только ножницы приблизились вплотную. Она была так сосредоточена на том, чтобы помочь, на том, чтобы сделать это, что даже не задумывалась о том, каково было ему. Сидеть неподвижно, безоружным, с лезвием у самого горла. Знать, что если она захочет причинить ему боль, он не сможет дать отпор. Конечно, он запаниковал. Она прижала ладонь к глазам и тяжело выдохнула. — Идиотка, — пробормотала она. — Полная идиотка. Ей следовало подождать. Дать ему он сначала привыкнуть к ней. Дать ему успокоиться. Не было ни срочности, ни ограничения по времени. В конце концов он сам пришел бы к этому. Вместо этого она загнала его в угол. Точно так же, как и все остальные в его жизни. Только на этот раз это были не команды и не клетки. Только ножницы и благие намерения. И от этого почему-то было ещё хуже.

***

Она дала ему пространство. Постояв на кухне еще несколько минут, уставившись в никуда и пытаясь выровнять дыхание, она пошла в свою комнату и переоделась. Джинсы. Удобный свитер. Что-нибудь подходящее для работы внизу. На обратном пути она остановилась у его двери. Не постучала. Не попыталась заговорить об этом. Просто сказала, достаточно громко, чтобы он услышал: — Я собираюсь спуститься в магазин. Если понадоблюсь, я буду там. Без ответа. Она его и не ждала.

***

Спустившись вниз, она отперла входную дверь, перевернула табличку на «ОТКРЫТО» и попыталась сосредоточиться на работе. Пара посетителей пришли и ушли. Женщина, ищущая подарок. Рутинная сверка по индивидуальному заказу. Она упаковывала покупки, улыбалась, когда это было уместно, и вежливо отвечала. Правильные жесты. Неправильные мысли в голове. В промежутке между покупателями она задержалась у прилавка, уставившись в никуда. Думая о ножницах. О том, как он вздрогнул. Как она все равно продолжала, убеждая себя, что все будет хорошо. Ей следовало остановиться в тот момент, когда он напрягся. Она знала, что так делать не стоит. К середине утра в магазине снова воцарилась тишина. Она расставляла товар на полке у окна, когда услышала тихий скрип двери в мастерской. Там стоял Баки. Босиком, все в тех же джоггерах и хенли. Волосы уже почти высохли, спадая чуть ниже плеч. Борода неровная, половина аккуратная, половина взъерошенная. Он молча пересек комнату, с тихим звяканьем положил маленькую расческу и ножницы на стойку и сел на пол рядом. Посмотрел на нее снизу вверх. Без слов. Без объяснений. Он в них не нуждался.

***

Она долго смотрела на него, чувствуя, как что-то сжимается у нее в груди. Затем она подошла и присела перед ним на корточки. — Ты уверен? — тихо спросила она. Он коротко кивнул. Сжал челюсти. Слегка прижал уши. Но на этом было все. — Хорошо, — пробормотала она. — Мы не будем спешить. На этот раз, когда она подняла расческу, он сосредоточился на ее запахе, а не на ножницах. Слабый аромат цветочного мыла, который он уже успел узнать. Легкий аромат лаванды от какого-то крема, которым она пользовалась. Чистое тепло ее кожи, когда она наклонилась ближе. Он позволил этому заякорить себя. Пусть это успокоит его пульс, подавит инстинктивное желание вздрагивать при каждом движении лезвий. Он старался дышать ровно. Дрожь в руке утихла. Она спокойно работала, подравнивая и придавая форму. Щелканье ножниц было ровным и ритмичным. Закончив, она короткими осторожными касаниями убрала выбившиеся волоски с его подбородка. Затем она откинулась назад, изучая его. Она подозревала, что под этими космами скрываются приличные черты, но не ожидала... Что ж. Он был красив. Острая линия подбородка. Выразительные скулы. Борода, теперь подстриженная и аккуратная, обрамляла его лицо таким образом, что он выглядел менее диким и более… эффектным. Такое лицо, которое ты замечаешь и от которого не можешь отвести взгляд. Его голубые глаза, ясные и живые, контрастировали с темными волосами. Должно быть, он почувствовал, что она смотрит на него, потому что посмотрел на нее. Слегка нахмурил брови. — Что? Она моргнула, потом решила, что честность — это проще, чем уклончивость. — Ты красивый. Его уши дернулись вперед. Удивление промелькнуло на его лице всего на секунду, прежде чем он вернул ему нейтральное выражение. Красивый. За свою жизнь его по-разному называли. Опасный. Агрессивный. Дефектный. Но красивый? Никогда такого не было. Он не знал, что с этим делать. Не знал, имела ли она это в виду или это было сказано из вежливости. Но то, как она это сказала — небрежно, как о чем-то само собой разумеющемся, как будто это было просто наблюдение, — усложняло задачу. И ему это не… не нравилось. Между ними повисло молчание, оба не знали куда теперь смотреть. Она все еще сидела перед ним на корточках, достаточно близко, чтобы он мог видеть, как слегка расширились ее глаза, как она прикусила губу изнутри, словно обдумывая то, что только что сказала. Он поймал себя на том, что изучает ее лицо так же, как она только что изучала его. Мелкие детали, которые он раньше не позволял себе замечать. Легкие морщинки в уголках глаз. Родинка прямо под левым ухом. — Спасибо, — наконец сказал он грубее, чем хотел. — За то, что закончила. Казалось, она пришла в себя. Она откашлялась. — Да. Конечно. Она встала, отряхнула колени и взяла из угла метлу. — Надо прибраться. Он остался на месте, сидя на полу за прилавком, и наблюдал, как она сметает остриженные волосы. Над дверью магазина звякнул колокольчик.

***

Он немедленно обернулся, повернув уши на звук. Женщина чуть за двадцать вошла внутрь, с любопытством оглядываясь по сторонам. — Привет, — весело сказала она, подходя к стойке. — Это светильник в витрине? Те маленькие грибочки, которые похожи на сказочные домики? — О, да, — сказала она, откладывая веник в сторону и направляясь к полке с товаром. Вот они. Хотите посмотреть поближе? — Да, пожалуйста! Баки медленно поднялся, двигаясь тихо, но целенаправленно. Его инстинкт оценивать, наблюдать, знать, кто находится в его пространстве… это было заложено в нем изначально. Женщина взглянула на него, когда он поднялся во весь рост. И застыла. Ее глаза расширились, остановившись сначала на его ушах, затем на его лице, на его размерах, на том, как он стоял там, просто… наблюдая за ней. Она отступила на шаг, сжимая пальцами ремешок своей сумки. — О, боже мой, — выдохнула она, повысив голос. — У вас… у вас здесь гибрид? Она сказала это так, словно заметила волка, бродящего по продуктовому магазину. Баки сжал челюсти. Короткий мышечный тик под недавно подстриженной бородкой. Хвост неподвижно вытянут за спиной. Женщина бросила взгляд широко раскрытых глаз на прилавок, затем обратно. — Он… он безопасен? Слова повисли в воздухе, как шаровые молнии. Она почувствовала, как это произошло, всю тяжесть этого, все последствия. Ее пульс участился, но она заставила себя сохранять спокойствие. Потеря самообладания не поможет. Не сейчас, когда Эван уже ушел, а Линда, вероятно, не вернется. Когда нужно кормить еще один рот. — Баки — один из наших сотрудников, — ровным голосом произнесла она. Уверенно. Она указала на один из простых светильников с грибами на полках. — Вообще-то, это он сделал сам. Ложь. Абсолютная, нелепая ложь. Но она произнесла это как факт, с такой уверенностью, что это не вызвало подозрений. Женщина заколебалась, переводя взгляд с нее на Баки. Прикидывая. Переосмысляя. — О, — медленно произнесла она. — Гм. Ладно. Она все еще чувствовала себя некомфортно, как будто ожидала, что он кинется. Но теперь появилось и что-то еще: это слабое социальное давление, заставляющее вести себя прилично, страх показаться жестокой. — Итак… могу я взглянуть на него? — с наигранной бодростью спросила она. — Конечно. Она сняла светильник и поставила его на прилавок. Демонстрация проходила автоматически — говорила о глазури, деталях, цене — тело двигалось на автопилоте, в то время как затылок горел от напряжения. Женщина кивала, почти не слушая, постоянно обращая внимание на тихую фигуру, стоящую за прилавком. — Я возьму это, — выпалила она, как будто скорость могла быстрее избавить ее от дискомфорта. — Отлично. Она пробила светильник, аккуратно завернула в упаковочную бумагу и положила в маленький пакет. — С вас двадцать восемь долларов. Женщина расплатилась быстрыми, отрывистыми движениями — наличными, без зрительного контакта, без любезностей — и взяла пакет с натянутой улыбкой. — Спасибо. — Спасибо вам, — ответила она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Надев броню лучезарной "клиентской" улыбки. Зазвенел колокольчик, и дверь за ней захлопнулась. Только тогда она перевела дух. Остро. Дёрганно. Последовавшая за этим тишина, казалось, стала еще более напряженной, слишком громкой в этом маленьком пространстве. — Сучка, — пробормотала она себе под нос.

***

Она осталась стоять за прилавком, прижав ладони к дереву. Уставившись на дверь. До боли сжав челюсти. Баки не двинулся с места. Все еще рядом с ней, уставившись в никуда. Он плотно прижал уши к голове, а хвост висел низко и неподвижно. Воздух вокруг него, казалось, горел от напряжения. Неестественно тихо. Она медленно вдохнула, заставляя себя успокоиться. Гнев, беспомощность, горький привкус обиды и раздражения. Она не стала сожалеть. Не заполняла тишину бесполезными словами. Она не могла сказать ничего такого, чего бы он еще не знал. Он потратил свою жизнь на то, чтобы понять, что видят люди, когда смотрят на него. Что-то страшное. Что-то неполноценное. Сторожевой пёс для фармацевтической лаборатории. Проданный на бойцовский ринг после того, как потерял руку. «Спасенный» государством только для того, чтобы гнить в учреждении, где обсуждался вопрос о том, стоит ли поддерживать его существование. Ему не нужно было говорить, что мир жесток. Поэтому она не предлагала утешения, которое не могла бы сделать реальным. Вместо этого она выпрямилась, оттолкнулась от прилавка и встретилась с ним взглядом. — Пошли, — тихо сказала она. — Пойдем за мясом, я же обещала. Он слегка приподнял голову. Дернул ухом вперед. Неуверенно. Как будто он забыл — или не поверил — что она говорила серьезно. — Сейчас? — осторожно спросил он, понизив голос. — Сделка есть сделка, — сказала она. — Ты просидел все время, пока тебя стригли. Ты это заслужил. Они неподвижно смотрели друг на друга. Затем что-то промелькнуло на его лице. Не облегчение. И не совсем благодарность. Что-то более глубокое, чему труднее найти название. — Минутку, я только запру, — она направилась к двери. Она перевернула табличку на «ЗАКРЫТО». Слабый щелчок задвижки прозвучал громко в тишине. Он наблюдал, как она ходит по магазину, одну за другой гася лампы, проверяя засовы и защелки. И пока он смотрел, что-то шевельнулось у него в груди. Что-то маленькое и незнакомое. Она солгала ради него. Защищала его. И вот теперь она ведет его за мясом, потому что обещала, несмотря на то, что он сбежал как трус в середине стрижки. Он не знал, что с этим делать. Поэтому просто пошёл за ней.

***

Мясная лавка находилась всего в нескольких кварталах от мастерской. Они шли молча. Она держала руки в карманах шерстяного жакета. Его единственная рука свободно свисала вдоль тела. Люди пялились. Конечно же пялились. Большинство людей не знали, как реагировать на однорукого гибрида, разгуливающим по улице средь бела дня. Кто-то быстро отводил глаза. Кто-то замолкал, широко раскрывая глаза и обрывая разговор на полуслове. Одна женщина при их приближении перешла на противоположную сторону улицы. Баки заметил это. Конечно заметил. Он ловил ушами каждую реакцию, каждое биение сердца, которое учащалось, когда их взгляды встречались. Но он ничего не говорил. И она тоже. Они просто продолжали идти. Шаги были уверенными, даже когда мир уходил у них из-под ног. Когда они подошли к мясной лавке, она распахнула дверь. Он заколебался на долю секунды, едва заметную, но красноречивую, как будто не был уверен, стоит ли ему входить. Затем он переступил порог. Запах сразу же ударил ему в нос. Свежее мясо. Кровь. Жир. Костный мозг. Он раздул ноздри, прежде чем смог себя остановить, в его груди заворочалось что-то инстинктивное. Зрачки расширились. Уши вытянулись вперед. Она заметила это, как на мгновение обострилось его внимание, как он застыл в полной неподвижности. Мясник, стоявший за прилавком, поднял голову. Пожилой мужчина в заляпанном фартуке, с мощными предплечьями. Он задержал взгляд на Баки чуть дольше, чем следовало, прежде чем переключить свое внимание на нее. — Добрый день, — сказала она, как обычно. — Добрый, добрый, — ответил мужчина, вытирая руки о фартук. — Что сегодня выберете? Она слегка повернулась к Баки. — Давай, — тихо сказала она. — Выбирай, что хочешь. Он моргнул. Казалось, ему потребовалась секунда, чтобы осознать эти слова. — Правда? — В разумных пределах, — ответила она. — Я не собираюсь покупать половину коровы. Но выбери кусок. Какой хочешь. Он подошел ближе к стеклянной витрине, изучая её. Стейки. Сочные, мраморные, красные. Ребра. Отбивные. Мясо для жаркого. Он остановился на одном из рибай. Тяжелый. Насыщенного цвета. — Вон тот, — указал он пальцем. Мясник проследил за его жестом и кивнул. — Наметанный глаз. Сколько хочешь? Баки снова посмотрел на нее. — Одного вполне достаточно, — сказала она. Мясник быстро взвесил стейк, завернул его и положил на прилавок. Она заплатила — больше, чем обычно тратила на один прием пищи, — и поблагодарила его. — Береги себя, — сказал мужчина, кивая. Они снова вышли на дневной свет. Она держала сверток обеими руками, и бумага тихонько шуршала. Когда она оглянулась, Баки наблюдал за ней. — Что? — спросила она, поймав его пристальный взгляд. Он покачал головой. Медленно. — Ничего. Но это было не ничего. Дело было в том, что она была искренней. Не изменила условий, не заставила его завоевывать доверие только для того, чтобы потом одернуть его. Что она позволила ему сделать выбор и отнеслась к этому выбору так, словно он что-то значил. И это… кое-что значило. Он еще не был уверен, что именно. Но это было правдой.

***

Когда они вернулись в квартиру, она положила завернутый пакет на кухонный стол и повернулась к нему. — Будешь сейчас или позже? — Сейчас. - Он ни секунды не колебался. Она выдавила из себя слабую улыбку. — Так я и думала. Она развернула рибай, промыла его под холодной водой и насухо вытерла. Затем она оглянулась на него через плечо, доставая из шкафчика маленькие баночки. — Хочешь попробовать приправить его сам? Его уши дернулись вперед. Встревоженно. — Да. Она расставила банки в ряд на кухонном столе. Соль, перец, чесночный порошок, сушеный розмарин. — Посмотри, что тебе понравится. Он наклонился ближе, подергивая носом, обнюхивая каждую из них. Чеснок давал острый металлический привкус. Розмарин — смолистый и сухой. Добравшись до перца, он вдохнул и тут же чихнул, испуганно отдернув голову. Она прикусила щеку изнутри чтобы не рассмеяться. Он бросил на нее взгляд — наполовину раздраженный, наполовину смущенный, — затем сосредоточился на соли. Вытряхнул немного себе на ладонь. Потер ее между пальцами, ощущая шероховатость. — Только это, — сказал он наконец. — Много. — Значит, соль. Она передала ему стейк. Он солил его сосредоточенно, неуклюже, но уверенно, втирая кристаллы в мякоть медленным нажатием ладони. Закончив, он с легким кивком положил его обратно на стол. Готово.

***

Она разогрела чугунную сковороду, пока воздух не задрожало над поверхностью, затем выложила рибай. Мясо яростно зашипело, в воздухе запахло железом, дымом, жиром. Баки стоял так близко, что тепло касалось костяшек его пальцев. Его хвост двигался в рассеянном, спокойном ритме. Он не сводил глаз со сковороды. Когда мясо было готово — с коричневой корочкой, все еще розовое в центре, — она положила его на тарелку и кивнула в сторону стола. — Давай. Садись. Он колебался всего секунду, затем выдвинул стул. Стул. Не на пол. Этот простой выбор имел большое значение. Она поставила перед ним тарелку и положила рядом нож и вилку. Он на мгновение уставился на приборы, затем взял нож и начал резать. Осторожно. Вдумчиво. Как будто он все еще привыкал к мысли, что может ими пользоваться. Она прислонилась к столу, потягивая воду из стакана, и смотрела, как он ест. На этот раз он не торопился. Не набросился на стейк, как это было с жарким. Просто ел размеренно, методично, смакуя каждый кусочек. Закончив, он отложил нож и вилку. Мгновение смотрел на пустую тарелку. Потом встал. Взял тарелку и отнес ее в раковину. Она удивленно моргнула. Он открыл кран, сполоснул тарелку под струей воды и посмотрел на нее через плечо. — Мне нужно это помыть? Она чуть было не согласилась. Это так и просилось на язык. Но вместо этого: «Если ты этого хочешь». Он остановился. Задумался. Затем он взял гель для мытья посуды, выдавил немного на губку и начал тереть. Она осталась на месте, молча наблюдая за ним. Закончив, он тщательно сполоснул тарелку, положил в сушилку и выключил воду. Затем он постоял там секунду, положив руку на край раковины. — Спасибо, — тихо сказала она. Он бросил на нее нечитаемый взгляд. Затем коротко кивнул и направился к коридору. — Подожди, — сказала она. Он остановился. Оглянулся. Она вытерла руки кухонным полотенцем и указала на дверь в углу кухни. Простая, деревянная, она выглядела так, словно могла вести в кладовку. — Я хочу тебе кое-что показать. Он слегка нахмурился, но спорить не стал. Просто последовал за ней, когда она подошла и открыла дверь. За ней была узкая лестница. Бетонные ступени, крутые и практичные, вели наверх. Сверху проникал слабый отблеск естественного света. Она начала подниматься, и он последовал за ней, стараясь не шуметь за ее спиной. Наверху — еще одна дверь. Она толкнула ее, и внутрь хлынул солнечный свет. Крыша. Бетонная поверхность была изъеденной ветром, но чистой. В стороне стояли громоздкие блоки кондиционеров, их моторы тихо гудели. По краям змеилось несколько кабелей, прикрепленных к стенам. Но все остальное... По периметру терракотовые горшки с растениями. Травы. Цветы. Маленький помидор, вьющийся по самодельной решетке. Еще там было несколько разнокалиберных керамических вазонов, которые она явно сделала сама. А в одном углу, лицом к улице, стояли старые металлические садовые кресла, немного облупившиеся и выгоревшие, они всё равно выглядели прочными. Она отошла в сторону, давая ему возможность осмотреться. Он медленно двинулся вперед, обводя взглядом пространство. Открытое небо над головой. Здания возвышались вокруг них, близко, но не слишком. Слабые звуки улицы внизу, приглушенные расстоянием. Он подошел ближе к краю и остановился, не доходя до низкого бетонного парапета. Ветер трепал его волосы, теребил подол хенли. Долгое время он ничего не говорил. Просто смотрел, слегка наклонив голову, будто прислушивался к чему-то, неслышному для неё. Он и припомнить не мог когда последний раз видел над головой небо. Не потолок. Не решетки. Не бетонные стены. Не фармацевтическая лаборатория, которую он охранял, забор и постоянные пристальные взгляды. Просто… небо. — Я прихожу сюда, когда хочу расслабиться, — тихо сказала она. — Не слишком роскошно, но мне нравится. Он повернул к ней голову. — Ты сама все это сделала? Она кивнула. — Кое-что из этого уже было здесь. Мебель, несколько горшков. Но в остальном — да. Сначала были травы. Затем помидоры. А потом все остальное просто… как-то само собой вышло. Она слабо улыбнулась. — Это дешевле, чем ездить в отпуск. Он направился к одному из цветочных горшков. Присел на корточки. Провел пальцами по земле. Темная, сырая, еще не остывшая от полуденной жары. — Здесь хорошо пахнет, — пробормотал он. Она согласно угукнула и села в одно из старых садовых кресел. Металл чуть скрипнул под ее весом. — Знаешь, ты можешь присесть. Оно не кусается. Он тихонько хмыкнул, но опустился на стул рядом с ней. Почувствовал спиной прохладу металла. Наклонился вперед, оперся локтем о колено, наблюдая за горизонтом. Они сидели молча, глядя на раскинувшийся перед ними город: серые крыши, бельевые веревки, натянутые между окнами, стая голубей, лениво кружащих над головой.

***

Через некоторое время она взглянула на свой телефон. Почти два. У нее была работа, которую нужно было закончить внизу, изделия, которые нужно было обжечь, заказы, которые нужно было упаковать. И кое-что еще. Идея, которая зрела в голове с тех пор, как та женщина вышла из магазина. — Мне пора вниз, — она встала, отряхивая джинсы. — Но ты можешь оставаться здесь сколько хочешь. Приходи, когда захочется. Он кивнул, не отводя взгляда от неба. Она поколебалась, затем добавила: — Серьезно. Оставайся здесь столько, сколько тебе нужно. Еще один кивок. Она повернулась к лестнице и уже взялась за дверную ручку, когда его голос остановил ее. — Эй. Она оглянулась. Он все еще сидел, упершись локтем в колено, глаза были наполовину в тени. Он не пошевелился. Не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен куда-то за горизонт. — Спасибо. Она слабо улыбнулась. — Обращайся. Затем она спустилась по лестнице, тихо прикрыв за собой дверь.

***

Внизу она взглянула на часы и тихо ругнулась. Она опаздывала. Она быстро залила кипятком лапшу быстрого приготовления и съела ее, стоя у прилавка, мысленно перебирая все, что ей нужно было подготовить, прежде чем снова открыть магазин. Пока она ела, ее мысли возвращались к женщине, с которой она столкнулась ранее. То, как она смотрела на Баки. Страх. Отвращение. Закончив, она направилась в мастерскую, достала свежий кусок глины и раскатала его в тонкий прямоугольник дюймов восьми в поперечнике. Затем взяла инструменты и приступила.