Knock. Bite. Beg.

— Открой дверь, Дуайт! Ещё не заживший с прошлого раза, покрытый корочкой запекшейся крови на ободранных в мясо костяшках кулак с оглушительным стуком врезается чуть ниже глазка, идеально помещаясь в отшлифованные временем и постоянными визитами вмятины металла. Джеки-бой опирается на дверной косяк, лбом прижимаясь к прохладному рельефу железа, и едва ворочащимся во рту языком выкрикивает проклятия в тонкий зазор отходящей от проема двери. Дуайт, не поднимаясь с постели, бросает отрывистый взгляд на стоящие на тумбочке электронные часы. 2:39 И, откидывая тяжелое пуховое одеяло в сторону, касается голыми ступнями покореженной временем и ублюдками-соседями (с их вечными потопами) прохлады лакированного дерева, недовольно передергивая плечами. Свет фар от проносящейся мимо машины, поблескивая мигающим желтоватым свечением, льётся в окно, отпечатывая на стенах причудливо-уродливые малочисленные мебельные тени. Дуайт останавливается на безопасном расстоянии от двери и, вслушиваясь в непрекращающийся хаотичный стук, наконец рявкает: — Пошел ты нахер, Джеки-бой! Гулкий звон ударов разом затихает по ту сторону двери, мигом уступая место шуршанию чужой возни и бурчащим ругательствам себе под нос. Джеки, кажется, хлопает себя по карманам, отчаянно ища в недрах давно потрескавшейся кожи никогда не принадлежавшие ему ключи. Дуайт сглатывает собравшуюся во рту вязкую слюну с диким желанием закурить. Затянуться, хлестануть пару бокалов джина залпом и этой же самой дверью выбить Рафферти парочку передних зубов из неровного желтоватого ряда. Дуайт остаётся стоять на месте. А чужой, отяжелевший от ударов кулак с сочащейся из-под треснувших корочек на костяшках кровью снова так удобно и привычно ударяется в чужую дверь. — Открывай дверь, Дуайт. Сука! Ты же знаешь, я не буду упрашивать. Голос срывается на втором предложении, хрипящим шепотом оседая между разделенными дверью мирами остатками бессвязно промямленной фразы. Джек, всё ещё упираясь лбом в нагревшееся железо чужой двери, ослабев вконец от собственных концертов, на пробу пинает дверь острым носком лакированной туфли, возмущённо восклицая что-то бессвязное и тупое. Дуайт скрещивает руки под мускулистой широкой грудью и, фыркая, будто обманутая неверным любовником девица, снова рявкает в пустоту полуночной квартиры: — Катись к жене, Джеки-бой! Пусть она обслуживает твои пьяные прихоти! Голос передразнивающе сочится ядом сквозь растянутые в издевательской усмешке губы. Дуайт щёлкает языком, закатывая глаза к потолку, но всё ещё почему-то продолжает стоять в метрах двух от заигрывающе блестящей в глазке коридорным светом двери, всматриваясь в её тёмную деревянную поверхность. И когда, блять, всё это кончится? Ладони, соскальзывая по гладкой облицовке косяка, пытаются восстановить равновесие, цепляясь за шершавую поверхность стен. Рафферти, оборачиваясь лицом к противоположной стене, облокачивается на дверь теперь спиной и, вихрастым затылком ударяясь пару раз о звенящее железо, начинает играть совсем в другую игру. — Ну же, Уайти, открой дверь. Ну какая жена? Ты своими заявлениями невероятно обижаешь меня. Я же никогда ничего дурного тебе не делал. А ты маринуешь меня на пороге, заставляя распугивать соседей, будто ободранную шавку. А ведь, между прочим, я не последний в твоей жизни человек. Пьяный, мешающийся в бессвязную какофонию звуков и интонаций бред льётся в уши дерьмом с привкусом приторной патоки, пытаясь надавить на неведомую Дуайту жалость. Джеки-бой, прижимаясь к двери спиной, сползает по ней с каждым новым словом, отчаянно пытаясь совладать с не желающими слушаться конечностями. Дуайт вгоняет ногти в бледную тонкую кожу предплечий, поскрипывая в висках сжатыми до суставного скрежета зубами и закипая кровью в напряженно возбужденном теле. И, делая шаг навстречу, щёлкает заедающим замком входной двери. — Какая же ты блядь, Джеки-бой! Пьяное, неповоротливое тело грузным мешком дерьма, которое Дуайту снова придётся разгребать, валится к чужим ногам с заторможенной конской долей алкоголя вскриком. Дуайт, с силой впиваясь пальцами в воротник чужого плаща с треском рвущихся по швам ниток, одним рывком втаскивает Джека внутрь, оглушительно хлопая многострадальной дверью. — Дуайт… Бессвязный лепет прерывается резким звуком удара, гулким хрустом костей, бурлящим потоком брызгающей на чужое лицо алой крови и тихим болезненным стоном. Дуайт, впиваясь пальцами в чужой идеальный подбородок, дёргает голову Джека на себя, двоящейся размытой картинкой отражаясь на чужой роговице, и, упираясь острым коленом в чужую тяжело вздымающуюся от шока и боли грудь, замахивается ещё раз. Джек жмурит глаза. И тут же распахивает их, ошеломлённо таращась расфокусированным взглядом в тёмный потрескавшийся потолок. Второго удара за первым не следует. Только горячие бархатные губы неожиданно впиваются в его собственные в настойчивом порывистом поцелуе. Дуайт забирается ему прямо в глотку влажным жарким языком, больно сжимая в пальцах немеющую от хватки идеально очерченную челюсть, и длинными крепкими пальцами путается в лохматых тёмных кудрях, пару раз припечатывая Рафферти затылком о прогнившие половые доски. Громкий стон мешается в поцелуе вместе с ощущением впившихся в голое мясистое бедро Дуайта пальцев. Джек внезапно невероятно трезв, а Дуайт невероятно обнажён, и его твердеющий член энергично трётся о чужое бедро сквозь грубую плотность темной джинсы. Ещё пара секунд, проведённых на грани потери сознания от гипоксии, и Дуайт, отрываясь от чужих губ, самодовольно и с какой-то дичайшей животной искрой желания в глазах, седлает бедра Джека, откидываясь на полусогнутую руку. Горячая алая кровь, размазанная по чужому лицу, тонкой коркой запекается на смуглой, покрытой родинками коже; Дуайт собирает её пальцами, поднося их к припухшим губам, и языком скользит по узловатым суставам, собирая тёмные капли. Джек чувствует, как в комнате резко становится слишком жарко. — Я когда-нибудь убью тебя, Джеки-бой. Возьму и выпущу пару пуль в твою тупую вечно пьяную тушку. Или прирежу тебя в какой-нибудь подворотне, оставив блевать собственной кровью. Гулкий электрический шёпот леденящим железом тона будто разрядом пронзает позвоночник, мурашками пробегая до гудящего от боли затылка. Дуайт, нависая над Джеком грозовой тучей неотвратимости, упирается крепкими ладонями в тяжело вздымающуюся грудь и, бетонной плитой собственного веса выбивая остатки воздуха из чужих лёгких, продолжает тереться о чужие бедра, вращая в воздухе отставленной расцветающей синеющими следами от чужих пальцев задницей. Сглатывая вязкую, смешавшуюся с хлещущей из сломанного носа кровью слюну, Джек отчаянно желает лишь одного. Коснуться его. Всё, чего хочет пьяное, плывущее от кровопотери сознание Джека, — сейчас же повалить Дуайта на этот прогнивший скрипящий пол и хорошенько трахнуть, каждым толчком стирая чужие колени о занозящее дерево. Но он не может. Пот, отражая желтоватый свет уличного фонаря, нагло бьющегося в незашторенное окно, тонкой плёнкой поблёскивает на смуглой коже, подчёркивая тени чужих рельефов. Дуайт, закатывая глаза, прикрывает подрагивающие от наслаждения веки и, прикусывая пухлую алую губу, предвкушающе сбивается с ритма, глухо постанывая в тишине предрассветного часа. — Дуайт, пожалуйста… Слабый умоляющий всхлип позорно срывается с чужих искусанных в полубреду губ, член Джека, стиснутый грубой тканью джинсы и весом чужого немаленького тела, отчаянно пульсирует, отдаваясь зудящей болью в напряжённом от желания скорой разрядки теле. Но Дуайту насрать. Несколько грубых хаотичных толчков догоняют оргазм, отдаваясь гортанным стоном в часто вздымающейся блестящей от пота груди. Дуайт изливается на чужие бедра, пачкая белыми каплями вряд ли пригодные теперь для стирки джинсы, и, удовлетворённо постанывая, валится рядом с медленно пытающимся совладать с головокружением, заливающейся в горло кровью из сломанного носа и упущенным оргазмом Рафферти. — Ещё раз ты припрешься ко мне на порог пьяным, Джеки-бой, и я выпорю тебя прямо на этом же полу так, что твои дружки-копы ещё полгода будут шутить над твоей горящей огнём синюшной задницей, на которую ты не сможешь сесть неделю, не меньше.