Шанс

Железный коридор Синей тюрьмы как никогда давил на Кайзера. Стены как будто сжимались тем сильнее, чем глубже он заходил; а белый свет, исходящий из широкого вдали входа на поле, сужался, как будто футбольный обитель больше никогда не хотел его видеть. Ноги каждую секунду наливались свинцом. Казалось, новый шаг — и колени подкосятся и не удержат тело на ровном месте. Даже неизвестно, что правильнее сейчас: продолжать шагать вперёд с клеймом сокрушённого императора или упасть прямо здесь и поскорее подохнуть, чтобы планета больше никогда не носила такое беспомощное и жалкое создание. Даже самым умелым иллюзиям рано или поздно свойственно рассеиваться, как бы того не хотелось. Больно осознавать, что твоего идеала никогда не существовало, что всё это время ты бежал по длинному лабиринту, но, в конечном итоге, преодолев и ловушки, и препоны, и самые заковыристые тропы, вернулся к старту. Ничто иное, как нулевая точка — подсознание, запрограмированное на единственное истинное самосознание: «Я — кусок дерьма». Это лаконичное выражение стучало в голове Кайзера, а вместе с ним всплывал образ отца, который накрепко вбил такое понятие собственного «я». И в чём он был не прав? Ради чего было всё это? Кайзер слышал чужое присутствие позади себя. Почему Несс продолжает следовать за ним? Из какого чувства подданный продолжает любезно кланяться королю, если тот нагло и эгоистично использовал его, как половую тряпку? Из какого чувства подданный следует за ним, несмотря на боль? Страх быть убитым? Страх быть осуждённым? Или без страха — просто из ненормального фанатизма? Из любви быть использованным? Что движет тобой, Несс? — Почему, чёрт возьми, ты всё ещё идёшь за мной? — стискивая зубы, сказал Кайзер. — Хватит... Тот «я», в которого ты верил, был иллюзией. Я — дерьмо. Несс молчал и просто смотрел. Смотрел, как стремительнее канет в пучину отчаяния и безнадёжности его император, как рушится могущественная империя. Кайзер мгновенно возненавидел этот полужалостливый, полупустой взгляд. — Мы сломаны. Отвали, паршивый Несс, — повторил он более настойчиво и отчётливо. — Нет. Я останусь с тобой, — уверенно заявил Несс. Кайзера пробрали неприятные мурашки, холод пробежал по вспотевшим рукам и ногам. Брови задёргались в неопределённой между злой и обречённой гримасой. — Ты в своём уме? Я выбросил тебя ради победы и всё же проиграл Йоичи. Я — ничтожество, позорящее мир своим существованием! Хватит цепляться за такое дерьмо, как я! Крик сам вырвался из горла. Кайзера захлестнула прежняя волна смешанных, на редкость отвратительных чувств. Хотя бы так смысл его настоящего существования дойдёт до понимания Несса и он, наконец, найдёт себе нового короля. Ведь Несс всегда двигался, как велел его компас, и никогда не сбивался с пути. И сейчас, когда он всё ещё шагает за ним, не должно быть исключений. Кайзер не ожидал, когда за его тирадой последовал напористый и спокойный ответ: — Нет. Я больше не буду слушаться. Ты не ничтожество — ты живой человек. И своим эго я хочу зачаровать твоё сломленное «я».  Спокойные, как море в штиль, глаза Несса горели диким огнём. Он был преисполнен понимания и жалости как никогда — только Кайзер его не понимал. Несс лжёт: он не достоин зваться даже куском дерьма, так какой же он не человек, ещё и живой? Глупость. Кайзер не принимает ни одного его слова, особенно про грандиозный план «зачаровать» его сломленное эго. Никто не способен изменить или исправить его, как он сам. Никому не под силу взять над ним, пленником, жаждущим свободы, контроль. Даже если Кайзер не могущественный император, а самый простой раб системы, он никогда не потянется за рукой помощи. Самый прекрасный храм, куда люди долго приходили и обожали Михаэля Кайзера, в его жизни сотворялся его же усилиями. И он готов восстановить чудесное здание даже с нуля, по бруску, собственными руками. Вопрос остаётся в том, на сколько хватит его без того иссякших сил и терпения ради того, чтобы люди снова дарили ему свою любовь. Кайзер снова крепко стиснул зубы и посмотрел на Несса в последний раз перед тем, как развернуться и уйти. Кулаки сжимались и желали что-нибудь ударить, кровь кипела, ноги также были слабы. Кайзер не оглядывался, но был удивлён, что бывший пёс не последовал за ним. Не дойдя ни до раздевалки, ни до своей комнаты и остановившись где-то посередине коридора, Кайзер тяжело облокотился плечом о стену, как о единственную в жизни опору, и замер с опущенной головой. Горло словно обмотали колючей проволокой, которая сдавливалась сильнее и резала глотку. Кайзер сглотнул и прислушался. Тишина, которую нарушает только беспокойный стук его сердца. Больше ничего и не надо: безмолвие сейчас его лучший друг. Кайзер простоял так целую вечность, — а на деле всего несколько минут — и изношенные в игре ноги отказались держать крепкое тело. Он скатился вниз по стенке на пол и остался там без всякой попытки и мысли подняться. Голова была полупуста, полузабита какой-то хаосной дрянью. Кайзер устал, и он впервые готов признать это. Грузно перевалившись с левого бока, он сел нормально, поджал колени к ногам и, задрав голову, уставился на ничем не отличающийся от стен железный потолок. Холод металла пронизывал мокрую форму и влажную кожу, и Кайзер изредка дрожал. Холод так знаком ему, во всех своих проявлениях — будь то метафора или реальность. Холод — часть его самого: и в глазах, и в жестах, и в интонации — нерастопимый лёд. Кайзер был бы рад, если бы в его жизни существовал только один холод: от этих железных стен. Ну почему всё сложилось так некрасиво, так мерзопакостно в его жизни? Почему именно он? Каждый задал бы себе этот вопрос, находясь в плачевной ситуации. Никто не хочет взваливать на плечи бремя нелёгкой жизни — всем хочется идти непринуждённо. Но гадости неизбежно выпадут какой-то половине людей, и только судьба распоряжается, какой. Зато в наших руках возможность менять решения свыше, но ей пользуются лишь избранные. И если не Михаэль Кайзер, то кто? Появилась бы на свет другая знаменитость, которая бы жаждала свободы, как глоток воды в пустыне, и не сдалась бы под гнётом? Даже если ответ «нет», Кайзера это ничуть не бодрило: он отказывался воспринимать себя, как исключительного героя. Всё прямо сейчас кричало, что это фальшь. Нет никакой звезды Михаэля Кайзера — она превратилась в чёрную дыру. Остался бедный мальчик Михаэль, для которого любовь навсегда останется чем-то недостижимым, а собственная ценность навеки будет скрыта под густой вуалью. Кайзера пожирали мысли. Что-то теперь давило не только горло, но и лоб. Как бы Кайзер не сдерживался, он понял, что отныне это невозможно. Из груди вышел сдавленный всхлип, отскочивший эхом от коридорных стен, который напугал футболиста: не дай Бог кто-нибудь услышал. Но эта мысль быстро улетучилась под потоком более горьких размышлений, и вслед за всхлипом глаза наполнились слезами, которые вскоре медленно скатились по ещё разгорячённым щекам. Кайзер опустил голову до предела, чтобы прикрыть свою слабость чёлкой. Зубы не расжимались, и казалось, они вот-вот треснут под давлением. Он тяжело сглатывал и давился в попытках сдержать волну эмоций, но они каждую секунду побеждали и брали верх. Слёзы — пик слабости, когда выхода будто бы нет совершенно. Слёзы преследовали его в детстве каждый день — каждый день не было никакой надежды. Лишь с появлением мяча Кайзер узнал о луче света. Лишь мяч всю жизнь был его верным другом и в горести, и в радости. Лишь мяч подарил ему надежду тогда, когда на неё не было ни одного намёка. Мяч слышал сотни всхлипов и был вымыт литрами слёз, пока маленький Михаэль страдал в потрёпанной постели. И чем взрослый Кайзер отличается, сидя здесь в одиночестве и умываясь слезами? Только тем, что раньше в руках был хотя бы мяч, а теперь ни мяча, ни одного близкого человека рядом... Всё осталось по-прежнему эфемерным, но никто никогда ни о чём не узнает — успел подумать Кайзер, как эта мысль в момент разрушилась. — Эй, — послышалось над головой, — ты чего тут разлёгся? От неожиданности Кайзер поднял лицо, забыв обо всех отпечатках своей слабости на нём. Над ним стоял Исаги, враждебность и презрение в глазах которого осталась в пределах поля, несмотря на холод в голосе. Сейчас в нём не прослеживалось ни нотки отрицательных чувств к немецкому сокоманднику, и это лишь больше выводило Кайзера из себя. — Иди, куда шёл, — грубо сказал он, спрятав лицо. Исаги ничуть не удивился резкости со стороны. Мозгом он понимал, что лучше уйти, но ноги оставляли его на месте. Не то что бы сердцем, но какой-то его частью Исаги не хотел оставлять Кайзера здесь вот так. Он внимательно смотрел на светлую макушку, подсознательно подбирая слова. Но Кайзер, которого до этого лелеяла тишина, почуял нарушение гармонии и резко поднял голову: — Ты ещё здесь?! Исаги даже вздрогнул, но не более. В его глазах не оставалось места для мятежа. Кайзер не выдержал, чтобы не наброситься снова: — Вали уже отсюда! Я тебе не зверюшка в зоопарке. Нравится тебе видеть, что я просто... Просто бесполезный кусок дерьма! Исаги не выказывал сильного удивление — только в глазах, полных хладнокровия, сверкнула малая искра. Кайзер кричал, его лицо было мокрым ни то от пота, ни то от слёз, а глаза красные то ли от гнева, то ли от грустных накативших эмоций. Исаги понимал, что проигрыш оставил рану, но не знал, насколько глубокую. Исаги действительно задумался над словами поддержки, несмотря на их нелогичность применения в их отношениях, но теперь они кажутся ещё более бесплодными. Так или иначе, кто-то будто нашептал ему верный сценарий, и он без раздумий последовал внезапно всплывшим в голове словам. — Вставай, — холодно, но проницательно сказал Исаги. — Тот Михаэль Кайзер, которого я знаю, никогда не падал в страхе перед трудностями, а интерпретировал их в свою пользу. Хочешь сказать, что уже сдался? — Ты не знаешь, что для меня футбол, — скрежета зубами ответил Кайзер. — И ты не знаешь никакого Михаэля Кайзера! Тот я был всего лишь иллюзией! — Тот ты — раз тебе так угодно — был лучшей версией тебя, — не отступал Исаги, горячо споря. — Я думал, стиль Ноа решающий для моей игры, но моим воплощением идеала на поле оказался ты. Ты чёртова суперзвезда, Кайзер! Тем более не забывай: впереди Чемпионат мира. Мы встретимся новыми версиями себя. Не подведи, синяя розочка. Кайзер оцепенел. Исаги Йоичи, который всего пару минут назад разрушил в прах его жизнь, пытается поддержать его? «Чего он этим добивается?» — только и спрашивал себя Кайзер. Он физически не мог верить ему, хотя очень бы хотел. Хотел бы, чтобы слова Йоичи отзывались в нём не подозрением и угрозой, а источником искренности и настоящего ободрения. Мечты греют людское нутро, но больно обжигают, когда они безграничны, а путь к ним либо шибко тернистый, либо неосуществимый вовсе. Любить и быть любимым — разве это так сложно? Кайзер нередко задаётся этим вопросом и всегда приходит к одному: нет, не сложно; но непостижимо то, что ты не готов принять или увидеть. Загадки пугают людей, сеют в них хаос неопределённости; однако если сделать первый шаг навстречу страху, он иссякнет. Кайзер желает пойти наперекор своим природным установкам и измениться к лучшему. Стоит ли проверять достоверность теории? Исаги по-прежнему никуда не уходил и ждал чего-то. Кайзер не отрывал своих синих глаз, с которых поспешно вытер слёзы. На его лице блуждала неопределённость: выбор стоял между смягчённостью и гневом. Две эти эмоции усердно боролись между собой, чтобы выразить хотя бы толику благодарности за слова Йоичи. — Ну и? Что-нибудь скажешь, наконец? — поторопил Исаги. Это только усложнило ситуацию: Кайзер вспыхнул изнутри. Неужели нужно спешить, чтобы выразить чувства, особенно когда эта практика так сложно даётся?! — Заткнись! — сказал он. — Ничего не дождёшься! Ненавижу тебя, Йоичи, и твою поддержку презираю. Кайзер отвернулся и почувствовал маленький укол вины, но постарался проигнорировать. Сердце неумолимо стучало, вены на висках пульсировали, голову словно сдавливало. Кайзер был полон эмоций и вместе с тем пуст, как никогда. Он опять сорвался, потому что не умеет иначе. — Ну, как хочешь, — Исаги сухо пожал плечами и намеревался оставить немца в явно требуемом им одиночестве, но Кайзер не пустил его и спросил спокойнее: — Йоичи, скажи мне: как это — любить? Голос звучал жалко и подавленно, несмотря на попытку скрыть горечь. Глаза были опущены, слёзы норовили полить снова, но дикая внутренняя опустошённость препятствовала им. Тишина теперь не казалась столь сладкой, а так и травила за тупой вопрос. Молчание Исаги подыгрывало тишине в этих холодных железных стенах. Японец не успел ответить, как Кайзер уже попытался забрать слова назад: — Нет, неважно. Забудь, что я сказал. Это полный бред. — Любить, значит, — всё равно задумчиво сказал Исаги, и Кайзер поднял голову в ожидании ответа. — Наверное, быть привязанным к человеку, который тебе дорог. Заботиться о нём, беспокоиться, делать многое ради него по своему желанию. С любимым человеком тебе всегда комфортно и уютно. Если вы ссоритесь, то быстро миритесь, потому что любовь не позволяет строить между вами бесконечные контры: вы оба понимаете, что они бессмысленны. Ну и, наконец, любимый человек всегда ждёт тебя, а ты — его. Где бы вы ни были, ваши сердца тянутся друг к другу, а потом обязательно встречаются. Воображение Кайзера разыгралось. Сначала оно представило семью — доброго отца и милую мать, которые обнимали друг друга за плечи и ласково улыбались. Кайзер даже в воображении шагал им навстречу несмело, как будто своей походкой спрашивая разрешение. Но родители охотно зазывали его, и он, осмелившись ускориться, вскоре был заключён в крепкие и тёплые объятия. Мама гладила его светлые волосы, отец наставнически держал за плечо. Тот Михаэль не чувствовал ни угрозы, ни страха... Другой мотив был связан с девушкой. У неё не было конкретных очертаний. Она, скорее, была безличной тенью, однако не лишённой человеческих чувств. Более того — плод воображения имел даже больше чувств, чем реальный Кайзер, и ему это нравилось. Он видел лицо размыто, но оно, бесспорно, было красивым и отзывчивым, а милая улыбка и сияющие глаза так и заставляли сердце волноваться. В домашней обстановке она поманила Михаэля, и тот, нерешительно подойдя, остановился возле дивана, где она сидела. Девушка встала, нежно взяла за руку с короной и, прижавшись ближе, притянула для мягкого поцелуя. Как бы Кайзер не старался, но даже в фантазии нарисовать свой ответ на поцелуй довольно сложно из недостатка знаний. О чём говорить, если поцелуй в целом возник в голове из воспоминаний о счастливых парочках на улице! И тем не менее, воздействие безликой девушки было реальным, и Кайзер ощущал, как приятно жгущее тепло расплывается по телу. Насколько поцелуй эмоциональная и интимная вещь, насколько он раскрывает двух любящих людей рядом друг с другом... Кайзер ухмыльнулся, смотря в одну точку. Прекрасные грёзы долго приходят и стремительно развеиваются, стоит только отвлечься, и перед тобой мгновенно предстаёт суровая реальность, от которой ты так желал убежать. Увидев перед собой представшие вновь стены Синей тюрьмы вместо семьи или обаятельной девушки, Кайзер почувствовал себя вовсе никем, самым пустым сосудом в этой Вселенной, который ничем никто и никогда не наполнит. Довольная ухмылка быстро сползла с губ. — Понятно, — сказал Кайзер. — Отвратительно и заманчиво одновременно. Тебе, наверное, повезло с родителями, Йоичи. С жизнью в принципе... — И тебе когда-нибудь повезёт. Вставай, хорош валяться и сопли жевать. Иди помойся и прогрейся. — Ты жесток, Йоичи, — слабо ухмыльнулся Кайзер. — Почему ты жесток, если кем-то любим? — Где ты жестокость увидел? — удивился тот. — Я ещё добренький, особенно по отношению к тебе. Мог бы вообще пройти мимо да оставить гнить тебя здесь. — Лучше бы ты так и сделал... Я тебя ненавижу. И всё, что ты сказал, мне чуждо и омерзительно. Но ты кое в чём прав: я разорву тебя на Чемпионате. Всех вас, гадких япошек. Это воскресит меня. А теперь проваливай и оставь меня. Исаги и не подумал поспорить и уже в очередной раз развернулся, чтобы уйти, как Кайзер снова окликивает: — Стоять. Подойди сюда. — Зачем? — Живее. Исаги, закатив глаза, выполнил просьбу. — Наклонись, — попросил немец. Исаги присел на корточки, и Кайзер немедленно схватил его за воротник игровой футболки. Не устояв, Исаги рухнул на колени; на лице выразилось замешательство. Взгляд Кайзера словно стал острее и безумнее. — Слушай меня сюда, клоунишка Йоичи: ты поклянёшься, что ни одна живая душа не узнает, что ты видел меня в таком состоянии, и ни одно живое существо не узнает, о чём мы говорили. — Что? Да больно ты мне нужен... — пробуя вырваться из крепкой хватки, говорил Исаги. — Клянись, иначе я найду тебя и убью, если в один день прочитаю о себе в жёлтой прессе. — Клянусь. Отпусти, придурок. Кайзер отшвырнул его настолько, что Исаги чуть не ударился о стенку позади. Он поспешил встать и уйти, пока приставучий немец опять чего не выдумал. Кайзер провожал его взглядом, пока он не скрылся из виду. Он пробыл на полу ещё какие-то считанные минуты, но которые показались годами прожитой жизни. Той счастливой и романтичной жизни, какую удалось спроецировать в голове вновь. И снова эти нормальные родители, снова эта загадочная девушка, снова он, Михаэль, который не чувствует тревоги и отстранённости от всего живого... Разве это не жалко? Кайзер вздохнул, и реальность обхватила горло своими ледяными пальцами. Он поднялся, дрожащие колени с трудом держали его. Идя и держась за стену, Кайзер чересчур много думал, но как будто и ни о чём. Интересно, когда-нибудь хотя бы мечта о собственной любящей семье с любящей и верной женой станет явью? Когда-нибудь он найдёт в себе силы измениться, как здесь ради Импакта Магнуса? Возможно ли искоренить в себе подонка или, вероятно, рождённый им никогда не обретёт любовь? Кайзер размышлял. Всё-таки нет ничего невозможного.