больной

— Эй! Кирюша! — раздался звонкий голос сверху где-то над головой. Парень равнодушно провел глазами по поверхности стола, перевел взгляд на окно, на пустое небо и крыши домов. Пальцы барабанили по столу. Но не от раздражения или нервов. А от усталости. От близости человека рядом. Одноклассник, чье имя начиналось, кажется, на «К», пытался всячески привлечь внимание. Он то что-то бубнил, то резко восклицал о чем-то совсем неинтересном, а иногда даже дотрагивался до его плеча.    «Кирюша» прикосновения не любил. Даже, наверное, ненавидел. Вечно люди вокруг пытаются перейти за линию личных границ, считая это нормой. Норма дотронуться до плеча, перед тем как позвать, или взять за руку чтобы куда-то отвезти.  Прикосновения стали неприятными после первого скандала с матерью. Та, еле отойдя от пьянки, застала сына за странным делом в его комнате. Он, пыхтя и скрепя зубами - резал руку ножом. Складным, карманным. Но очень острым, раз тот разрезал кожу при маленьком нажатии на рукоять ближе к лезвию. Острое окончание давило на плоть, с тихим звуком лопая слой кожи, и кровь постепенно текла по руке к локтю, оставляя кровавый след за собой. Место раны медленно синело, намекая на разрыв вены и кожного покрова.  Мать кричала и кидалась вещами, совершенно позабыв спросить мальчика о его чувствах. А зачем спрашивать? Люди же привыкли реагировать импульсивно. Режет - значит больной. А если больной, то говорить не о чем.  С тех пор Кирилл и стал носить тонкие перчатки от локтя до запястья, не заходящие на ладонь. Рука под ними не потела, но порезы закрывала отлично. Полезная вещь. И это стало еще одной причиной ненависти к прикосновениям. Перчатки легко скатывались, и в том, что собеседник возьмет его за руку - ничего романтичного нет. Скорее, Кирилл после этого раздраженно уйдет домой, не оборачиваясь и не объясняя.  Только вот одноклассник с именем на букву «К» - не собирался уходить от своей цели подружиться. Каждый день в школе начинался с попыток разговорить Кирюшу, который упрямо молчал и игнорировал. Да и на уроках учителя он слушал в пол уха. Его чувства были сосредоточены на своей перчатке, которая постоянно намокала от скопившейся крови или экссудата, отпечатываясь и прилипая к коже, доставляя неприятное жжение.  На стуле Кирилл то и дело ерзал, пытаясь усидеть оставшееся время до звонка на перемену. Сегодня ткань сильнее всего прилипла, залезая прямо в рану. Страх спалиться сидел под кожей в грудной клетке, сжимая сердце в своих объятиях - руки холодели. Вспоминая скандал с матерью, он был в ужасе от чужого внимания. Если все узнают, учительница наверняка прямо здесь наклонится к его голове, прошепчет что-то вроде «Почему ты это делаешь?», и остановив урок, все остальные в классе начнут невольно подслушивать тихий разговор, делая свои выводы. А затем их жалость, никчемные попытки помочь. Только никто из них не брал в голову, что ему…Нравится. Да, ему приносили удовольствие порезы на теле. Особенно на руках, прямо над венами, где чувствительность повышалась. Между костяшек он надавливал кончиком острого ножа, чувствуя приятную дрожь, разливающуюся по телу. Пот выступал на лбу от усилий сдерживаться, чтобы не раскромсать свою конечность. Селфхарм был самым лучшим способом остыть или испытать сухой оргазм. Это когда твое тело дрожит и потряхивает, глаза закатываются, а губы немного приоткрываются в немом стоне. Плавный выдох, резкий вдох - нож вошел глубже. Из мыслей Кирилла вырвал звонок. Звонок на перемену. Он, будто убегающий от пожара - моментально собрал вещи в рюкзак, и проигнорировав только начинающего говорить одноклассника на букву «К», буквально вылетел из кабинета. Приложив ладонь к мокрому запястью, он несся к пустующему туалету на последнем этаже. Там были бухгалтеры, учительские. В классах на том этаже редко ставили уроки. Идеальное место, чтобы вымыть перчатку, и отблагодарить себя за выдержку еще несколькими порезами поглубже. Он захлопнул дверь, заходя внутрь. Закрылся на щеколду. Был ли от нее толк - он не знал, но машинально повернул ее, будто дома. Мысли путались от адреналина. Он чувствовал каждую каплю свежей крови, которая стекала от локтя до ладони. И это вызывало дрожь в коленях.  Встав над раковиной прямо перед зеркалом - он медленно стал стягивать ткань. Та, прилепившись внутрь раны, мучительно, с хлюпающим звуком отрывалась. Стиснув зубы покрепче чтобы не кончить прямо здесь, он резко дернул перчатку на себя, вырвав ее из пореза. Наконец сняв, и бросив ее в раковину, он посмотрел на глубокий порез. Там виднелись слои кожи, видимо пытающиеся зажить - их ярко-красный цвет сменился на тускло-красный, приобретая примерно кожный оттенок. Но не успев до конца срастись, оттуда полилась кровь. Медленно, будто устало.  Но ждать некогда. Скоро и так следующий урок.    Достав раскладной нож из заднего кармана штанов, на котором еще виднелись остатки крови с прошлых разов - он приставил его к запястью. Где порезать в этот раз? Так, чтобы крови было много, можно было воткнуть глубоко, и чтобы наслаждение было мгновенным… Он молча поднес лезвие к внутренней стороне локтя. Здесь будет больно.  Звук рвущейся кожи, и кровь стремительно стекает вниз. Горизонтально. Перед глазами звезды, ноги шатаются. Кровь льется вниз, капая на белую рубашку, но ему уже нет дела.  Рука, держащая нож, не может остановиться резать. Она только сильнее давит указательным пальцем, втыкая по самую кость. Кровь хлещет в раковину. Густая. Ошметки крови и кожи валятся на брюки, а с брюк на пол.  Что я делаю? Будто очнувшись ото сна, он роняет нож. Смотрит на руку, которая в районе пореза стала синеть, а затем в зеркало на свое отражение. Круги под глазами, дрожащие губы и даже… Капли крови?  — Я же не так сильно резал. — голос дрожал. Глаза снова опустились на руку. Кровь не переставала течь.  Он неловко открывает кран, смешивая воду с кровью. Подставляет под напор руку, чтобы смыть. Мнет пальцами кожу прямо около раны, чтобы оттереть уже запекшуюся жидкость.  Оттирая руку, он все больше и больше замечает последствия от своего безумия: На рубашке бордовые пятна, под обувью ошметки. Засученный рукав тоже пострадал.  Что я делаю?  Что я делаю? Что я делаю?  Дверь сзади с щелчком открылась. О, раскрыв глаза от ужаса, обернулся. Щеколда не спасла.  На пороге стоял тот самый одноклассник на «К». Его лицо, немного улыбающееся, быстро менялось сначала на шокированное, потом на паническое, а затем на… Одноклассник пробежал в одну из кабинок, и оттуда вскоре послышались звуки рвоты.  Как невежливо. Кирилл отвернулся обратно к раковине. Присел под ней, собрал между пальцами ошметки, и бросил в воду. Она медленно стекала вниз, уходя в трубу. Вскоре, следов крови почти не было. Кроме рубашки и штанов. А еще мокрого пола и жутких глаз Кирюши. Только спустя пару минут одноклассник вышел с бледным лицом.  — К-кирилл… — пролепетал он, прижимая руку ко рту.  Его что, тошнит запах? Никакого запаха здесь вроде нет. А свежая кровь яркого запаха не дает.  Одноклассник не осмеливался подойти ближе. Будто боялся обжечься. Сглотнул. Его руки дрожали. — Что? От меня что, воняет? — Недовольно промычал Кирилл. Но одноклассник молчал. Он даже не повел бровью! Будто ничего не слышал.  Ничего не слышал и не видел.  Именно эту фразу одноклассник сказал сам себе, а потом сотрудникам полиции, описывающим тело мальчика.  В описании трупа жирным текстом записали: «Покончил с собой путем разрезания вен. Смерть наступила спустя несколько секунд после разреза.» Он был лишь больным в твоих глазах. Сумасшедшим.