I'm coming

Позднее солнце пылилось в высоких окнах, и его розовый, усталый свет медленно тонул в густеющем мареве над крышами. Башни города-левиафана пронзали закат, словно иглы, а внизу, в каменных ущельях улиц, уже зажигались первые огни — тревожные, ядовитые желтые глаза ночной жизни. Гул многотысячного голоса мегаполиса, грохот машин на магнитных линиях, отдаленная музыка и скрежет — всё это долетало сюда, на самый верх, приглушенным и чужим, будто из-под толстой стеклянной толщи. Каин стоял у окна, в своей мрачной комнате-келье. Пальцы его бессильно впились в холодный каменный подоконник, на котором лежал тонкий слой пыли, смешанной с песчинками остывшего металла, занесенного ветром с промзон. Воздух в комнате был спертым и неподвижным, пахло остывшим камнем, озоном от магических приборов и легкой, едкой пылью, которую не могла отсеять система вентиляции. Он смотрел вниз, но не видел города. Он чувствовал лишь призрачное прикосновение на своей коже — прохладную влагу, невесомую соленость морского бриза. Вода. И аромат — свежий, резковатый, смесь морской соли, озонованного воздуха после грозы и чего-то еще, неуловимого и сладкого, словно от цветущих водорослей. Аромат, который всегда витал вокруг него. Эзреаль. Каин резко, почти болезненно, обернулся, сорвавшись с места. Скрип половиц под его сапогами прозвучал оглушительно громко в давящей тишине. Комната была пуста. Письменный стол, заваленный чертежами и хрустальными осколками с остывшей маной, отбрасывал длинную, корявую тень. Стул стоял неровно, будто его только что отодвинули. На полке пылились книги, их корешки поблекли от времени и солнца. И только тени, рожденные угасающим светом, плясали в углах, бесформенные и живые, удлиняясь и искажаясь в такт неровному, тяжелому биению его сердца. Но он чувствовал. Чувствовал легкую, едва заметную рябь искаженной маны, оставшуюся как шрам на реальности, чувствовал тот самый сладковатый запах зелёных волос, смешанный с терпкой горчинкой чернильной магии. «Он истлел, Каин. От него осталась лишь пыль, холодная пыль на лезвии моего клинка», — прошипел из самой глубины его сознания, из костного мозга, знакомый, въевшийся в душу голос. Рааст. Демон. Паразит. Его вечный тюремщик и мучитель. «Заткнись», — беззвучно, одними губами, прошептал Каин, закрывая веки. Под ними заплясали кровавые пятна от усталости. Но голос не умолкал, он, как всегда, был прав. Это случилось две луны назад. Вспышка слепого, животного гнева, утрата контроля на одно короткое, роковое мгновение — и этого хватило. Хватило Раасту, этой тьме внутри него, вырваться на свободу. Не для долгой, эпичной битвы, нет. Лишь на миг. Один-единственный сокрушительный удар Тёмного орудия, направленный не в монстра или врага, а в того, кто стоял рядом, кто с той самой, невыносимо доброй улыбкой протягивал руку, чтобы успокоить привычную бурю в его, Каина, глазах. Он даже не крикнул. Не успел. Золотые глаза Эзреаля, всегда такие живые и теплые, просто расширились от безмолвного удивления, в них на мгновение отразилось багровое зарево атаки, а потом… потом свет в них погас. Навеки. И больше не зажегся. С тех пор Каин ловил его фантомы повсюду, как лунатик, бредущий по краю пропасти. Он видел его во сне. Каждую ночь, стоило лишь сомкнуть веки. Они снова были в старой университетской библиотеке, где воздух был густым от запаха старой бумаги, кожанных переплетов и воска для деревянных полов. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие витражные окна, рисовали на стенах пёстрые пятна. Эзреаль, смеясь своим тихим, мелодичным смехом, читал ему вслух какие-то нелепые, абсурдные заклинания из древних фолиантов, а свет играл в его изумрудных, вечно непослушных прядях, делая их похожими на живой лес. Каин протягивал руку, чтобы коснуться его щеки, почувствовать тепло кожи, и в этот самый миг, когда пальцы были в сантиметре от цели, сон растворялся, как мираж. Оставляя после себя ледяную, давящую пустоту и подушку, мокрую от невыплаканных, жгучих слёз. Он путал людей с ним на улицах. Мелькнувшая в пестрой, шумящей толпе зелёная прядь заставляла его сердце бешено, больно колотиться, заставляла броситься вперёд, расталкивая прохожих, роняя сумки, не слыша вслед ругательств. Высокий стройный парень, повёрнутый спиной, в похожем плаще, заставлял его замирать на месте, перехватывая дыхание. Но это никогда не был он. Всегда кто-то другой. Чужая, незнакомая улыбка, чужие, пустые для него глаза. И бездонное, соленое отчаяние, снова и снова падающее тяжелым камнем в самое нутро его души. Каин пытался смириться. Он вгрызался в работу, до кровавых мозолей на пальцах и изнеможения в мышцах. Он истреблял хаос на улицах, круша всё вокруг своим оружием, пытаясь заглушить душевную боль физическим истощением, криком мышц и свистом рассекаемого воздуха. Но боль была умнее, коварнее. Она ждала его в тишине, в те самые моменты, когда он оставался один на один с четырьмя голыми, безликими стенами, каплей воды, мерно стучащей по раковине, и навязчивым, ядовитым голосом в своей голове. «Ты был слаб. Ты позволил этой слабости, этой гнили под названием «любовь», подойти так близко. Она разъедала тебя изнутри, как ржавчина. Я лишь очистил тебя от неё», — вкрадчиво и методично, словно точа камень, говорил Рааст. Однажды, в полнолуние, Каин зашёл в их тайный сад на самой окраине города, на старом, заброшенном уровне, — место, которое знали и любили только они двое. Воздух там все еще пах влажной землей и ночными цветами. Фонари не работали, и только серебристый свет луны выхватывал из тьмы очертания заросшей каменной арки и скамьи. На мшистом камне, том самом, где Эзреаль любил сидеть, читая, лежала забытая им медная закладка в виде улыбающегося, хитрого кота. Каин поднял её. Металл был холодным, но в ладони он будто чувствовал остаточное, призрачное тепло от его пальцев. Он просидел там до самого утра, не чувствуя холода, сжимая безделушку в кулаке так сильно, что края впились в кожу, оставляя красные следы, а пальцы занемели и побелели. Он говорил с призраком, шептал ему слова, умолял о прощении, клялся, что найдёт способ, любой способ, всё исправить, вернуть, переписать. Но в ответ был лишь тихий, равнодушный шелест листьев на ночном ветру. Именно тогда, в тот рассвет, окрашивающий небо в бледные, больные тона, он понял. Смириться не получится. Никогда. Рааст украл у него не просто жизнь возлюбленного. Он украл его собственный разум, его покой, его будущее. Каждый миг теперь был пыткой, напоминанием о том, что он, сам того не желая, стал орудием убийства самого дорогого человека. Он стоял перед большим, покрытым тонкой паутиной трещин и пылью зеркалом в резной раме. Его отражение смотрело на него двумя разными глазами: один — его собственный, зелёный, полный неизбывной боли и усталости, другой — с кроваво-красной склерой и бесстрастным белым зрачком, безумный и пустой. Его некогда яркие, розовые с фиолетовыми кончиками волосы были тусклыми, слипшимися, лицо — измождённым, с резкими тенями под скулами. Высокое, тренированное тело, которое могло крушить стены, теперь было просто тяжелой, неудобной оболочкой, клеткой из плоти и костей. «Что ты задумал, моя половинка?» — поинтересовался Рааст, и в его скрипучем, бездушном голосе слышалось неподдельное, хищное любопытство. Каин не ответил. Он лишь медленно махнул рукой, и воздух перед ним задрожал, заструился. Из розоватой, кровавой дымки, рожденной его собственной маной и маной демона, материализовалась коса. Та самая. Длинная, изогнутая, с древком, холодным как лёд, и лезвием, впитывающим свет. Каин и не доставал её с того самого рокового дня. Оружие, бывшее частью его, частью Рааста. Орудие смерти Эзреаля, которое он ненавидел лютой ненавистью и которым теперь решил воспользоваться в последний, отчаянный раз. Он вышел на открытый балкон. Ветер, гуляющий на этой высоте, рванул на него, заиграл в его волосах, зашумел в складках одежды. Город простирался внизу, уродливый и прекрасный в своем ночном уборе из миллиардов огней. Где-то там, в этом каменном лабиринте, они впервые встретились, столкнувшись у лавки торговца старыми картами. Где-то там, на смотровой площадке Ржавого шпиля, Эзреаль показал ему, как смотреть на далекие, холодные звёзды сквозь ядовитый, переливающийся смог. «НЕТ!» — голос Рааста впервые за всё время прозвучал не насмешливо и не язвительно, а с настоящей, животной яростью и страхом. Он понял. Понял всё. Смерть хозяина, разрушение их симбиоза, означала конец и для него. Вечное, беззвучное заточение в небытии. Каин поднял косу. Древко отдавало в ладонь знакомым, противным холодом. Он не целился ни в кого вокруг. Он медленно, с нечеловеческим усилием воли, направил остриё на себя, в собственную грудь, туда, где, как ему казалось, уже много лет была лишь дыра, заполненная пеплом. «Прости», — прошептал он, обращаясь к призраку с зелёными, как весенний лес, волосами и золотыми, как мёд, глазами. «Остановись! Ты не смеешь! Я – ТЬМА В ТЕБЕ! Я – ТВОЯ СИЛА!» — вопил демон, пытаясь вырвать контроль над онемевшими мышцами, парализовать руку. Но решимость Каина, отточенная месяцами страданий, была сильнее. Сильнее демона, сильнее боли, сильнее самого инстинкта выживания, сильнее самой смерти. Он с силой, с облегчающим ярость рывком, вогнал остриё в своё сердце. Острая, обжигающая, до хруста ломающихся костей боль на миг затопила всё, выжгла из сознания все мысли и образы. А потом её сменила абсолютная, всепоглощающая тишина. Голос Рааста оборвался на полуслове, превратившись в затихающий, бессильно яростный вопль, который растаял в пустоте, слов Внизу, в городе, жизнь продолжала кипеть. Никто не заметил, как в одном из высоких зданий погас свет. Никто не знал, что два одиночества, наконец, нашли друг друга.