что с возу упало, то не вырубишь топором

      Служба в бюро, которая нечисть всякую контролирует, чтоб добрым людям жить не мешала — и трудна, и опасна. Не каждый день опасна, понятное дело. А трудна чаще тем бывает, что на одно действие твоё, по пресечению зловредности этой самой нечисти, нужно три отчёта оформить и в разные отделы отправить — как минимум! Три. Пока все бланки оформишь, так в глазах темнеет от буквиц клятых, а веко от монитора дёргает — трудно, ох, тру-удно. — Вот битый час сижу, — жаловался на работе намедни Лёхе товарищ по несчастью, агент-богатырь Степан. — И всё никак не придумаю, как его оформить, что я анчутку в доме старой застройки изловил. По жалобе жильцов. Написали нечисть, мол, балует, девок за пятки кусает, в трубах гудит, дверьми по ночам хлопает — спасу нет! Вот как?! Небось, чёрт энтот мелкий, — будь он неладен, выпустить же пришлось, жильцам на поруки, а куда его девать? — так вот небось он-то отчётов своему главному чёрту не пишет, как девок за ноги хватал! — Не, ну кто знает, может и пишет, — стараясь сохранить серьёзное выражение лица, Лёха выглянул из-за монитора, радуясь возможности от своего отчёта отвлечься. — Сидит такой, в бланк цифры вносит: «Опрокинутых пустых вёдер за неделю — 13; дверьми хлопал — без счёту; покусанных девок — 5 душ». За другими мониторами басисто заржали агенты, а Лёшка поболтал остатки остывшего кофе в кружке. Эх, перевелась в другой город от них Марья-богатырка, что радовала по понедельникам весь отдел вкуснейшими пончиками с глазурью, а иногда, под настроение, и кофе для всех делала. Э-хе-хе, самому-то как лень. Ну да, ладно, скоро уж рабочий день закончится, главное по пути в супермаркет не забыть зайти. А то в холодильнике и мыши стыдно вешаться, давно сбежала. Образно, понятное дело. — Вот вам бы всё ржать, — сам посмеивался Степан. — А мне капитан приказал выезд зафиксировать. Ты, грит, ездил, время рабочее и бензин казённый, тратил — отчитывайся куды и по какой надобности. И пусть жильцы, что жалобу писали — распишутся, что согласны с выполнением. Напа-а-асть. — Пиши, пиши, — добродушно пофыркал Попович и к своим отчётам вернулся. Сочувствовать он коллеге не сочувствовал особо — у самого таких анчуток, то бишь, бумаг, цельная пачка. Но долго сказка сказывается да день рабочий тянется, а и ему конец приходит. Зашёл, по пути домой, Лёха в магазин, с девицами-красавицами за прилавками побалагурил, продуктов прикупил. Только за чай сел, душистый с листьями смородиновыми — настоящими, не ароматизатор. Василисе из деревни целый веник передали, листьев этих, поделилась. Да с бутербродом — хлебушек чёрный, масло — колбаса — ломтик солёного огурца. Вот только успел куснуть, как в дверь пошкреблись. — Почудилось, может? — сёрбнул Лёха чайку и зажмурился. Ай, хорошо. Ан нет, не почудилось. Стоит соседка у порога, в платьице по фигуре, но не по сезону, смотрит с надеждой в очах, вздыхает томно. И всем хороша — и водопадом светлых локонов, и очами голубыми, и фигурой, кабы человек, а не хульдра. — Что за печаль-беда тебя кручинит, Ангелина Кристенсовна? — открывает двери пошире. Не оставлять же деву на пороге, тем более в беде. — Чем могу помочь? Чаю? До кухни соседку провожать не требуется — чаёвничали, неоднократно. И варенья малинового не одну банку открыли, что Лёшке старушка-соседка из квартиры снизу регулярно в подарок приносит. За то, что не замечает якобы, как она мухоморами помалу приторговывает. Глаз у неё цепкий на ставший редким гриб, а спрос постоянный. Вот старушка-пенсионерка с лукошком на электричке по грибы катается, потом на верёвке балконной сушит и на граммы продаёт. — Ничего серьёзного не приключилось, надеюсь? — всё же уточнил Попович, хотя вроде гостья не выглядела слишком встревоженной. Но мало ли. Соседка не заставляет себя долго упрашивать — за что девице отдельное спасибо, а то ж у Лёхи чай на столе стынет и бутерброды в тарелке пирамидкой сложены, слюну нагоняют. Каблучки Ангелина скидывает, с пониманием барышня, что нечего по холостяцкой берлоге богатырёвой цокать, он тут отдыхает-расслабляется. Ходит по дому босиком, по чистым полам и дорожкам домотканым, которые бабушка Василисина презентовала, в благодарность за то, что Лихо от деревни, где та проживала, отогнал. А то повадилось оно, понимаешь, озорничать-бедокурить. То ступени водой зимой в мороз обольёт; то воет под окнами по ночам, спать не даёт; то рукава у белья на верёвке позавяжет-позапутает, не распутать потом. От скуки и вредности характера, по большей части, пакостило, но людям от того не легче. Особенно пожилым — по скользким ступеням-то спускаться. Жители уж и сами в лес ходили — стучали по деревьям палками, паклю тлеющую в дупла совали, чтоб отогнать, значит, подальше от жилья. Только хуже сделали — лешего разозлили, он им дорогу старыми деревьями завалил. Остались на две недели без подвоза в магазин — ни тебе свежего печенья с конфетами, ни пива с колбасой. Пока с лешим замирились, пока дорогу освободили, Лихо пуще прежнего разошлось. Лёхе потом пришлось за ним по сугробам скакать аки сагайдаку, насилу выследил и поймал. Отвёз к другой деревне — побольше, где ребятня у людей имелась. Чтоб было ему с кем дразниться и в ау перекликаться. Так вот устроилась соседка за столом, Лёха, как добрый хозяин чаю налил, тарелку с бутербродами развернул — угощайся мол, гостья дорогая. С соседями в целом Попович хорошие отношения поддерживал. Хоть и проживал в обычной пятиэтажке, почти в центре Залесска, но подъезд у них был для служащих бюро. Не только для богатырей, но и для прочего персонала казённые квартиры предоставляли при надобности. А с Ангелиной Кристендоттер, что в бухгалтерии работала, в целом приятельствовали, потому как хульдре перечить — себе дороже. Мало того, что мужскую психику тонкую травмируешь, ежели осерчает, да вторую сторону своего облика покажет — старуху беззубую со сморщенным лицом и коровьим хвостом. Так и проклятье наслать может — от денежных неудач до мужского бессилия. Намаешься, пока эдакую порчу с себя снимешь. Так что ритуалы гостеприимства провёл и сам, наконец-то, угостился. Пока огурчиком солёным с хлебом-колбаской хрустел, Ангелина про беду-кручину свою поведала. Пропал у соседки, оказывается, домовой Григорий. На службу собиралась когда, рядом крутился, за порог проводил. А вернулась — на столе пусто, в духовке пусто, бельё не стирано и сканворд в «Новостях Залесска», к головоломкам домовой пристрастие имел, даже не начат. Дело серьёзное, есть чего встревожиться, кивнул богатырь. Домовые, они ведь и к дому, и к хозяевам крепко привязываются, за традиции держатся, перемен страсть как не любят. Чтоб домовой дом покинул — это из ряда вон. — А скажи мне, соседка, — раз такое дело, волнительное, у Ангелины аж лицо печальное сделалось, то Лёха достал с полки початую бутылку коньяку, а из холодильника лимон на блюдце, кружками солнечными порезанный. Можно вприкуску, к коньяку, а можно и в чаёк. И вкусно, и для здоровья полезно. Себе напитку горячительного в рюмку плеснул, а гостью жестом спросил: как она желает? — Ты двери, когда уходишь, запираешь накрепко? Не мог Гришаня твой нос от любопытства за порог высунуть, а потом заблудиться? Может забился в ящик какой, с перепугу, да и заснул? Домовики, они ведь могут в спячку впадать, на долгие годы, если хозяева из дому съехали, а с собой его не забрали. Обычно такого добрые люди, да и нелюди, себе не позволяют. Старый башмак, в котором дед, а то и прадед, домовика в дом принёс, как зеницу ока хранят. Некоторые даже в сейфе — Лёха сам раз видел. Потому как домовика всяк уважает — кому охота магического помощника по хозяйству терять. Который и порядок наведёт, и наготовит, и вещи починит — почти даром. Всего-то и просит — благодарности душевной, блюдце молока вечером в укромном месте оставить, да хлебца горбушку. Можно и несвежего, но без плесени, понятное дело. Ещё до всяких историй домовики большие охотники, но в наше-то время никто уж на околице не сидит, байки не травит. Радио на день оставить, чтоб говорило — и будет домовой доволен. — Как можно, — возмущённо даже рукой машет Ангелина. Когда чашку отодвинула, машет, чтоб не перевернуть ненароком. Заживёт на ней в момент, как и на богатыре, но всё равно приятного мало кипятком на коленки себе плеснуть. Коленки свои хульдер любила, как и всю себя, в целом. Это бывший муж не ценил эдакого богатства, за что был из квартиры выставлен. Ну да, сердце не камень, и приглянулся Ангелине теперь Павел Всеволодович, соседа начальник. Солидный мужчина и обстоятельный, в чувствах признаваться не спешил. Ничего, она не спешит, но выглядеть-то надо хорошо! А как это возможно, когда домовой из дому пропал? Тут Ангелина протяжно вздохнула. Жалостливо даже. — В том, что ты о Григории своём заботилась, как положено, я не сомневаюсь, — продолжил Лёха, когда дожевал бутерброд. — А подруг не приглашала к себе на днях? Ну, мало ли, вдруг позавидовали и сманили, а то и украли? Попович бы тоже не отказался от эдакого соседства, но квартира у него казённая, жизнь служивая — сегодня тут, завтра переведут куда, — с такими домовики не связываются.