контактная зона

Трахнуть её, да и дело с концом. За последние дни эта мысль всё отчетливее укореняется в сознании. Он старательно утешает себя, что это банальное соперничество, и подчинение. Желание подчинить себе соперника естественно, разве нет? Это нормально, так что нет смысла заострять на этом внимание. Так он себе врёт. Шум голосов отвлекает от размышлений, он буднично улыбается, достает телефон и на время забывает обо всем.

***

— Тайчо… — Рин красивая, особенно в такой позе. Старательно движет задом, откидывается назад, руками упираясь ему в бёдра. Короткие волосы взмокли и слегка слиплись на висках и шее, глаза пьяно блещут. Она правда красивая, ему даже нравилась некоторое время. Она умелая, не только в постели, но и на поле боя, умная и быстрая. У неё много положительных черт характера, и навыки прекрасные. Что самое важное: она знает своё место. Послушная и покладистая, она знает что нужно делать, стоит ему просто посмотреть. Это просто незаменимая черта в его людях — каждый из них знает, когда заткнуться и что делать. Каждый из них — покладистый, послушный. — Тайчо, молю, — тихий голос срывается на хныканье. Он криво ухмыляется и решает сделать одолжение. Ставит её на колени и долбит так, что железные ножки кровати елозят по мрамору. Шинономе вовсе забывает о приличиях — стонет в голос, от чего он слегка склоняется и вынуждает ее уткнуться лицом в подушку. Сперма стекает по упругой заднице, но удовлетворения он не ощущает совсем. Внутри пусто и глухо, будто не хватает одной важной детали, от которой зависит весь механизм жизни. — Бля. Ладонью прикрыв глаза, он затем в глупом оцепенении сжимает свои волосы, пытаясь вытравить из сознания возникшую картинку: что, если бы она лежала под ним задницей к верху, пока его конча стекала бы по её стенкам?! Картинка — ужасная, тошнотворно мерзкая — будто резкий удар молнии, рисуется в голове и его трясёт: она лежит под ним, распласталась на спине, ноги широко разведены, а всё тело в его укусах. На лице, на грудях и животе белесые следы его удовольствия — сперма стекает по ней, вся она измазана и затрахана так, что и слов связать не может. — Тайчо? — Рин осторожно касается, возвращая его в настоящее. Крепкий стояк она интерпретирует по своему, опускается на колени и прилежно лижет член, старательно обводя языком все выпуклые вены. Ген почти стонет, и стон этот полон отчаяния. Дохуя драматично.

***

Если подумать, то можно вспомнить, где и когда началась его точка невозврата. Задолго до того как вечные дуэли стали их перманентным способом общения, она нравилась ему как человек, чьей силой нельзя было не восхищаться. Знать и понимать, слышать из уст других об этой силе — одно, но стать очевидным свидетелем, и увидеть её саму в действительности — был совершенно иной опыт. Мина Аширо вошла в ангар бортового самолета так, будто вела за собой хаос и раздор лично. Шум двигателей словно стих, солдаты, до этого суетившиеся, замерли на секунду. Воздух вокруг стал плотнее, его дыхание сбилось на миг. Вся она была в саже, пыли и крови монстров, но глаза её пылали непокорностью, непоколебимо и решительно, будто весь белый свет был обязан ей. Он ощутил в ней такую сосредоточенность, с которой идут в самый эпицентр бури чтобы усмирить. И выглядела она катастрофой, необъятной, выходящей за пределы сознания. Ген Наруми впервые испытал нечто похожее на выстрел в упор: окаменел, привычная ухмылка стерлась с лица, и ленность куда-то отступила. А потом его затопило нечто отвратное, почти болезненное — восхищение прошлось от самого солнечного сплетения, поражая гипофиз. Будто тело, раньше привычно ленивое, само вспомнило, что значит жить: каждая клетка сжалась, отозвалась, расправилась. Словно под кожей открыли клапан и по венам пошёл ток, горячий, липкий, чужой. Он не думал, не пытался понять. Просто замер в статике, пока физиология выдавала то, что разум отказывался признать. Инстинкты — древнее дисциплины, древнее формы, древнее всего, что он строил в себе годами. Она прошла мимо, не взглянув даже, а его всё ещё било изнутри, как будто организм принял угрозу за откровение. Хотелось отвести взгляд, отвернуться, но не получилось. Потому что в глубине души он точно знал: вот — сила к которой ни приблизиться, от которой ни убежать. А потом он увидел рядом с ней Соширо. Мелкий, неказистый и ублюдочный грибок, который мог запросто дотронуться до неё, заговорить с ней и посмеяться. Смех их звучал легко, будто между ними не стояло ни крови, ни порядка, ни званий. Ни разницы в силе. От этого неестественного звука — от смеха — внутри что-то тесно заскреблось. Огромная и черная лапа, когтистая, схватила грудь в тиски и сжала насмерть. Мир не должен так просто касаться силы и красоты такого масштаба. Рядом с ней нет места такой вульгарной простоте. По крайней мере, он всегда верил, что мог дотянуться до неё только через кровь, боль и усилия. А теперь, видеть как кто-то вроде этой споры запросто касается её, говорит с ней обыденно и так непринужденно, без усилий, не заплатив собственную цену… От этого осознания стало тесно и душно. Как будто тело не выдерживает давления, которое создает сама невозможность вмешаться. Он чувствовал каждое движение её руки, каждый оборот головы, словно через них проходил электрический ток, и этот ток выжигал в нём всё, что напоминало о самообладании. Хотелось отвернуться, но взгляд не слушался, будто в нём застряло нечто, что теперь принадлежало не ему. Он ловил себя на том, что ненавидит не её и не Соширо — но сам факт, что кто-то рядом с ней может быть жив, говорить, дышать, смеяться. И от этого внутри росла странная, вязкая пустота, похожая на голод.

***

Чтоб её… а странные мужики до безумия любили лезть к ней. Кафка Хибино… Наруми присматривался к нему, рассматривал и препарировал с точностью, с какой обычной разбирают на части новое оружие. Простодушный, он не сразу показался очевидной угрозой. Сначала Наруми просто фиксировал детали: манеру держать плечи, паузы между словами, тот самый взгляд, который — как назло — она принимала спокойно, будто не замечая ни двусмысленности, ни неуместности. Но чем дольше он смотрел, тем явственнее понимал, что этот хрен бородатый знает о ней что-то, чего он сам ни знать, ни вычислить не мог, сколько бы ни расследовал каждую мелочь. В этом было раздражение учёного, чью формулу кто-то решил упростить до детской загадки. Он видел, как Хибино стоял рядом, говорил, смеялся, и как она позволяла этому всему происходить. И где-то под всей этой логикой, под анализом и самообманом, медленно, с мерзким спокойствием, просыпалось ощущение, будто ему внутрь встроили шип. Наруми понял не сразу. Кто-то в штабе проболтался случайно в разговоре, который он даже не слушал. Имя, брошенное между отчётами и кофе, не зацепило бы его, если бы не её реакция. Всего одно мгновение — короткая пауза, микроскопическая. Не взгляд, не жест — тишина, слишком ровная, чтобы быть естественной. Он понял, что это не просто солдат. Не просто рекрут, не просто новое тело в строю. Кафка Хибино. Человек из прошлого, которое она так безупречно скрывала ото всех. Человек, которого сложно так просто вычеркнуть. И с того момента в нём воспламенилось безумие. Любопытство стало настоящим исследованием, а наблюдение — охотой. Считывать Хибино Кафку было легко: отчёты, статистика, поведение в бою, мимика, частота, с которой тот оборачивался на её голос. Наруми даже ловил сабя на том, что стал ждать этого — момента, когда она произносит его имя. Сам не знал зачем, может быть, чтобы поймать ту интонацию, которой никогда не удостаивался он сам. В нём росла странная, холодная злость. Как будто кто-то прикоснулся к тому, что навсегда должно было быть запечатанным и закрытым от посторонних. Это и не ревность вовсе, слишком банально. Скорее, больше было похоже на то, что его злит одно простое определение: в её жизни ему места совсем не остаётся, получается.       Он долго ждал удобного случая. Вовсе не специально, просто обстоятельства вдруг начали складываться удобненько. Никакого саморазрушения, но стоило немного проявить упорства, чтобы обозначить границы. Простой отчёт, рапорт который лёг ему на стол требовал лишь подписи. Стандартная бумага о ротации, где Хибино Кафка числился в отряде капитана третьего подразделения. Рука не дрожала, но ручка на миг застыла, чернила чуть растеклись. Он сделал вид, что исправляет неточность — зачеркнул, подписал и вместо её подразделения, вписал своё. Ни у кого не появилось вопросов, формальности выглядели абсолютно естественно. Пара подписей, печать, замена распределения, потому что он так решил. Наруми даже сам себе сказал, что это рационально. Хибино необходимо больше практики, и первое подразделение больше подходит под эти цели. Командование давно сослалось на их решения в этом вопросе, вот он и решил. Тем же вечером, позже, он осознал, что ждёт её реакции. Хотелось увидеть, как она отреагирует — удивится ли, или расстроится? Когда они пересеклись в коридоре, она лишь коротко кивнула: — Спасибо. Будет полезно для него. Тон был ровный, без тени упрёка и раздражения. Она приняла это как благое решение. Наруми посмотрел ей вслед. В груди медленно поднималось не удовлетворение, а пустота. Следующим днём случай подвернулся внезапно, даже как-то естественно. Он оглядел себя в зеркало, пристально рассмотрел темные круги под глазами, поправил чёлку. И застыл. Сомнения терзали нутро и лапа когтистая душила так, что страх скользил вдоль позвонков, высчитывая каждую косточку в теле. Может и зря всё? Забить, покласть хер и хуй с ним, с этим дерьмом? Трусость не порок, одним сердцем сыт не будешь. Ебал бы и дальше барышень, их на квадратный метр по несколько штук, и ни одна не противится, только взглядом помани. И чем он занимается вообще? С другой стороны, факт нахождения третьего подразделения на его территории не давал не то что трахаться спокойно, даже жрать нельзя было, не думая о том, чем она занята. Раньше было проще косить под дурочка, потому что их плоскости почти никогда не пересекались в одной точке. На пару часов выставить себя язвительной мразью — ничего не стоило, да и весело было дразниться. А сейчас? Сейчас не до смеха и веселья, с одной стороны — мир на грани развала, с другой стороны, если так, то хотелось напоследок сделать что-то стоящее, действительно рискнуть тем, что он хранил глубоко внутри себя. — Бля… — только и выдохнул он вновь, ледяной водой промыв лицо. Столовая была полупустой — редкость для этого часа. Мина сидела у окна, привычно прямо, с подогнанной осанкой и тарелкой, к которой почти не прикасалась. Её взгляд был где-то вне пространства, очевидно, она витала в цифрах, в графиках, в следующей операции. Хибино вошёл с подносом, увидел её, на секунду замедлил шаг — и Ген, уже сидевший за столом неподалёку, почти неосознанно отметил это движение. Простая траектория: взгляд, пауза, шаг. Он даже не знал, что именно раздражает — не сам факт, что тот подошёл, а то, как естественно он это сделал. Без колебаний, без внутреннего барьера, с какой-то неприличной уверенностью в том, что может просто сесть рядом с ней. Наруми встал, не торопясь, взял поднос, прошёл мимо. Сделал вид, что ищет место. На секунду задержался у их стола, скользнул взглядом по Мине, потом посмотрел на Хибино. — Первое подразделение обедает на двадцатой секции, — сказал он ровно, будто сообщая погоду. — Здесь третий сектор, ты ошибся. Хибино моргнул, будто не понял, о чём речь. — Простите, капитан, просто- — Ничего, — перебил Ген мягко, с ласковой улыбкой. — Бывает, привыкай. Он даже не посмотрел в сторону Мины. Просто стоял рядом, пока Хибино Кафка поднимался, неуклюже, с подносом, не споря, не глядя в глаза. Когда тот ушёл, Ген поставил поднос на соседний стол, не садясь. Мина, не меняя выражения лица, тихо произнесла: — Это было лишнее. Он пожал плечами, будто не понял, о чём она. — Дисциплина. Пусть знает, где его место. Он сказал это спокойно, без нажима, и ушёл, оставив после себя ощущение чего-то очень точного — как будто воздух только что прошили тонкой иглой. Позже, когда смена закончилась и Наруми усталый тащился к жилому ангару сквозь технический коридор, он вновь встретил их двоих. Будто отрезвляющая пощечина от самой судьбы, он застыл и затем спрятался в тени навеса, пристально наблюдая за ними. Мина стояла у складского терминала, задрав голову, она о чем-то говорила с Кафкой. В повседневной одежде, без привычной выправки, в светлой рубашке — она выглядела мягче, чем позволяла себе при отряде. Кафка неразборчиво что-то ей ответил, неловко, будто оправдываясь. И вдруг она коротко ему улыбнулась. Ещё несколько минут они о чем-то переговаривались, с его места ему был слышен лишь мягкий тон её голоса. Будто не капитан говорил с подчиненным, а человек с человеком. Затем Хибино ушел, а она осталась на месте, несколько секунд смотря ему вслед. Наруми вышел из тени. Она обернулась и их взгляды встретились. Ничего не сказав, она просто прошла мимо, будто его присутствие ничего не значило. Он проводил её взглядом, медленно выдохнул и пошёл дальше. Пальцы невольно сжались в кармане — не от злости, а от чего-то липкого, неоформленного. Он пытался назвать это раздражением, ревностью, чем угодно.       Он не ждал, что она заметит. День тянулся, как всегда: совещания, бумаги, тренировочные отчёты. Он был раздражён, измотан, и раздражение привычно пряталось под насмешкой. Когда она зашла в зал, он даже не поднял головы — просто отдал рапорт, сухо, без лишних слов. — Ты выглядишь хуже, чем обычно, — сказала она почти не глядя на него. Просто отметила факт. Тон, не предполагающий сочувствия, но и без привычной холодности. Он пожал плечами. — Это, видимо, комплимент. — Нет, — ответила она. — Это наблюдение. Она подошла ближе, остановилась рядом, так близко, что он уловил запах её перчаток — смесь пороха и чего-то едва уловимого, неуместно чистого. Её пальцы чуть коснулись его плеча — просто чтобы убрать с кителя след пыли, но от этого лёгкого движения всё вокруг будто стало слишком тихим. — Ты загнал себя, — сказала она спокойно. — Я вижу. Он усмехнулся, но не смог придумать ничего остроумного. Язык будто прилип к нёбу. Она продолжала смотреть, с лёгким укором, будто на человека, который делает глупость, но ей, почему-то, не всё равно. И в этом взгляде, коротком, незащищённом, было что-то, чего он не ожидал — не жалость, не сочувствие, а признание. Секунда — и всё исчезло, она отстранилась, словно не заметила, что вообще подошла. Когда она ушла, ему стало хуже. Голова буквально стала раскалываться и гудеть. Он сидел, глядя на пустое место, где только что стояла она, и думал, что её жест, вместо утешения, только сильнее разбередил рану внутри. Она не знала, что делает, или знала. И от этой неопределённости ему хотелось удавиться.       Она стала появляться чаще, или это он стал чаще её замечать — уже не понять. Раньше он легко пропускал её присутствие, умел вычёркивать из внимания всё, что отвлекало от задачи. Теперь же она была везде: в отражении монитора, в ритме шагов в коридоре, в запахе перчаток, оставленных на краю стола. Он ловил себя на том, что запоминает мелочи — как двигаются её пальцы, когда она перелистывает отчёты, как слегка прищуривается, если кто-то говорит слишком громко. Мир будто стал точнее, резче, но это «точнее» было не тем, к чему он привык. Обычно он знал, что с ним происходит: адреналин, усталость, злость, всё можно назвать, измерить, подогнать под схему. Спрятаться. Но от неё теперь невозможно было спрятаться, и маски цеплять тоже больше не получалось. Иногда она задерживалась после совещаний, подолгу стояла у стола, глядя на карты или отчёты. Он подходил ближе, останавливаясь за спиной или рядом, чтобы помочь, хотя это было не нужно. Они оба знали, что не нужно. И каждый раз всё повторялось заново: случайное касание, короткий взгляд, сдержанная благодарность. Казалось, ничего лишнего, ничего личного. Но чем меньше происходило, тем больше в нём что-то нарастало. Безмолвие между ними становилось почти осязаемым, как натянутая струна. Каждое подобное действие распаляло, он напоминал сам себе синее пламя, которому дай волю — точно весь мир сожжет к херам. Её присутствие, взгляды, безмолвие — всё это вынуждало пробудиться то, что он старательно усыплял в себе. И блядские инстинкты — жажда чужого тепла, что просачивалась сквозь трещины — древние, от которых нельзя так просто отмахнуться обычным сарказмом или спасающей дисциплиной, они взывали к тому, чтобы перестать, наконец, тупить и бояться, и начать что-то делать с тем дерьмом, которое творилось с ним. А потом снова появился Хибино Кафка. С его добродушным лицом, мягкими интонациями и тем смехом, который резал по нервам. Она улыбалась ему, не так, как всем, совсем немного но иначе, достаточно, чтобы это стало заметным для того, кто слишком внимательно смотрит. И вся хрупкая равновесная структура, которую он выстроил между дисциплиной и тем, что происходит в нём, снова начала рушиться. Он говорил себе, что это просто раздражение. Что это нормальная реакция на нарушение субординации, на личные связи внутри команды. Он почти верил в это, хотя все знали, кто с кем спит и чем занимается за закрытыми дверями. И каждый раз, стоило увидеть их рядом, Наруми чувствовал, как что-то в груди сжимается — не от злости, а от ощущения, что он теряет контроль над собственным телом. Словно организм сам выбирает, на что реагировать — на неё. На звук её голоса, когда она произносит чужое имя. И в этом не было ни страсти, ни романтики — только тихое, методичное безумие, растущее где-то глубоко, там, где невозможно поставить ни диагноз, ни границу.

***

      Лифт двигался медленно, как будто намеренно растягивая секунды. Металлические стены отражали блеклый свет, воздух был сухой и неподвижный. Они стояли рядом, чуть ближе, чем следовало бы, но не настолько, чтобы это выглядело неловко. Он чувствовал, как от её рукава идёт тепло, как ткань её формы едва задевает его руку при каждом колебании кабины. Мина молча уставилась в металлическую стену прямо перед собой, старательно отводя взгляд от него. Он тоже не спешил заговорить, лишь словил себя на том, что слушает не шум механизма, а прислушивается к её дыханию: ровное, намеренно выверенное. Тишина в кабине была слишком плотной и искусственной, а напряжение между ними простиралось очевидным градиентом в этом буфере. Слишком много импульсов, чтобы оставаться неподвижным. Он специально слегка повернул голову к ней, проверяя расстояние между ними — оно было слишком уж незначительным, если бы он поднял указательный палец, то с легкостью коснулся бы внешней стороны её ладони. Мина не выдержала, судорожно вдохнула, и он лишь коротко усмехнулся. Лифт затормозил — механический голос ровным тоном сообщил номер этажа. Они оба вышли, так и не сказав ни слова. Двери сомкнулись за спиной с глухим звуком и тишина коридора показалась почти оглушающей. Она зашагала быстро, ровно, почти идеальный ритм — но в этой выправке чувствовалось непривычное напряжение, нечто неестественное. Он сотни раз наблюдал за ней в повседневности или на плацу, в моменты заданий и боев — идеал граничил с привычным и лёгким движением, а теперь будто шаги давались ей тяжело. Словно она подгоняла шаги под собственное дыхание, которое усиленно контролировала. Наруми шёл чуть позади, вальяжно и неспешно, не изменяя своим привычкам. Хотя собрание вот-вот должно было начаться, он, в отличии от Аширо, беспокоился не об этом. Впрочем, судя по всему, её тоже сейчас волновало другое. Она старалась не оборачиваться на него. В этом старании, в этом демонстративном безразличии чувствовалась та же энергия, что витала в лифте, и которую, боясь признаться себе, он игнорировал последние несколько недель. Непроизнесенные слова и мысли будто преобразились в нечто безмолвное, притягательное и тяжёлое между ними. Густой и ощутимый едва ли не на вкус, импульс бежал по венам, от чего Наруми то и дело будоражился так, что волосы на затылке начинали шевелиться. Ужасное чувство, которое вознесло его на небеса. Он не пытался нарушить дистанцию, не сделал ни шага быстрее, будто охотник расставивший силки, просто стал терпеливо выжидать. Каждый её вдох, каждое движение резонировало внутри, он чувствовал, как нити между ними натягиваются. Когда они вошли в зал совещаний, она первая переступила порог. Ровная, собранная, безупречная, но рука, которой она держала планшет, едва заметно подрагивала. Ген увидел это отчетливо. И неконтролируемый, почти болезненный восторг опалил жаром всю его грудь.       Ночь была любимым временем суток. Даже твари в это время затихали, будто подстраиваясь под биологический ритм человечества. Ночь была совершенством, когда можно было созидать и чувствовать. Когда белый шум, наконец, растворялся в тишине полностью, оставляя лишь мерный гул вентиляции. Наруми любил ночь в любом её проявлении: на дежурствах, на заставах, в своей комнате или в своём собственном доме. Она дарила покой. Сегодня покой был нарушен, как и всю последнюю неделю, и он гадал, как долго это будет продолжаться. Ожидание сводило с ума. Он ненавидел ждать. В этом было что-то нелепое, почти унизительное, но и необходимое. Внутри зрела уверенность, что торопить и наседать нельзя. Она точно придёт, в этом он не сомневался, правда когда, достоверно не знал. Может сегодня, а может и через год. Там уж как помидорка созреет. Вместо с ожиданием расцветало и отчаяние. Вряд ли его можно было бы отнести к терпеливым людям, напротив, он был из тех, кого ожидание разрушает. Так что, признаваясь себе честно, если она не покажется в этой комнате в ближайшие пару дней, ему определённо придется действовать решительно и напролом. Чёртова Аширо всегда думала долго, взвешивала все за и против. А уж в отношении него явно не была уверена в чём-либо. Ген не спешил её разубеждать в обратном, потому что знал, чего хотел и чем рискует. А ещё, потому что знал, что какое-то время она цеплялась за Хибино Кафку как за оплот спасения. Наруми изрядно напрягся и помучался, чтобы вытеснить пенсионера за пределы её сознания. Это было тонкое и методичное воздействие. Он буквально стал причиной, будто случайно подцепившийся вирус, неосознанный, сначала оказавшийся в голове, в мыслях, потом в лёгких, в ритме дыхания, затем — в самой структуре её сущности. Не просто физика, а энергия, почти мистическое влияние, проявление силы характера, концентрации. Той самой едва очевидной навязчивости, которая не терпит делёжки пространства. Он никогда не мешал, не вмешивался, не задавал вопросов. Просто был рядом, всегда и неизбежно. Сделал так, что «рядом» превратилось в буквальное значение настолько, что стало вытеснять любое общее с Кафкой. Хибино был воспоминанием, теплым но плоским. Он из детства и он в настоящем — разные люди с разными обстоятельствами, характером и складом ума. Их разлука на много лет послужила отлично опорой. Наруми был здесь и сейчас, неизменный и цельный. Не расслоившийся на «было» и «стало». Он заполнил собой всё её пространство, от него невозможно было отмахнуться, потому что он был везде, даже в том, чего не касался. Ген никого намеренно не вытеснял, но заражал слишком явно. Привычкой оглядываться, ощущением, что стоит он, и вокруг становится теснее. Каждый разговор, каждый приказ, каждый холодный взгляд оставлял в ней след, и следы эти начали заслонять старое. Кафка исчез не потому, что стал вдруг неважен. Просто он, Наруми Ген, смог перестроить плотность её мира и привязать к себе. Он был сильнее в этой амплитуде чувств — резче и больше — его энергия перебивала всё остальное как помехи на радиочастотах. И теперь, когда она думала о чём угодно — бои, планы, ротация, что-то незначительное, или, наоборот, глобальное, мелочь или же что-то действительно важное — он всегда оказывался где-то в середине её мыслей. Будто теперь её разум сам выбрал, кому принадлежать отныне. Конечно же, он не гордился этим явно. Не улыбался, наслаждаясь победой. Он чувствовал: каждый раз когда она смотрит в пустоту, там, в глубине, он отбрасывает тень. И в этой тени уже не осталось никого, кроме него. И никому места отныне там нет. Когда посреди раздумий послышались шаги — тихие, вкрадчивые; он застыл, замер и даже дышать перестал. Мина долго стояла за дверью, не решаясь войти. Он лишь поднялся с кровати и сделал несколько шагов вперед, не решаясь открыть дверь так сразу. Но когда короткий стук коснулся слуха — дверь будто сама открылась случайно, он и не осознал то, насколько был быстр. Отойдя в сторону, он молча пропустил её внутрь. И какое-то время они так и простояли: Мина прошла в середину комнаты, уставилась в окно и думала о чём-то своём. Он же остался подпирать спиной дверь, сложил руки на груди и гадал, что она скажет или сделает. Собственное дыхание сбилось, а по телу прошлась дрожь. — Зачем ты пришла? — голос получился хриплый, ломанный весь. Не ему строить из себя жертву, тем не менее, молчание давило на виски. Он не был уверен в том, что будет дальше. Возможно, она развернется и уйдёт, и тогда ему ничего не останется, кроме как скулить подобно щенку. Усилия, которые он вложил… едва ли получится провернуть подобное снова. Наруми точно знал, что это первые и последние ресурсы его эмоционального вклада в нечто подобное. На большее его никогда не хватит. Она повернулась к нему лицом и стала пристально разглядывать. Долго, без слов, без конкретного намерения, просто, как смотрят на нечто, что перестало быть понятным. Он тоже не отвёл взгляда. Сначала просто фиксировал детали по привычке: чёткая линия скул, неподвижные губы, ровное дыхание, тень от ресниц, падающая под острым углом. Но чем дольше смотрел, тем меньше оставалось анализа. Её лицо, обычно безупречно собранное, сейчас казалось живым до болезненности. Не идеальное — слишком настоящее. Свет лампы выхватывал микроскопические движения: дрожь ресниц, едва заметный изгиб бровей, короткий вдох. Каждая деталь казалась чем-то огромным, значимым. Она держала осанку идеально, но он видел, как мышцы под тканью формы напряжены, будто она сама удерживает себя от движения. Эта неподвижность вызвала у него почти физический отклик — желание пошевелиться, нарушить симметрию, коснуться её и ощутить тепло. Перед ним было воплощение его собственной одержимости — всё, к чему он тянулся, всё, что ненавидел, всё, что пытался отрицать. Вот оно, вот она — всё это о ней. Напряжение лопнуло, кровь прилила к вискам, будто внутри точно полопались капилляры. Стало свободно и спокойно. Картинки в голове смазались, эмоции и чувства схлестнулись с голодом, который он прятал, сдерживал слишком долго. Дыхание стало шатким, быстрым. Возможно, она видела в нём силу его притяжения и почувствовала её сама, может быть поэтому в её глазах он уловил не меньшее желание. Будто две спички, они вспыхнули одновременно, засияли ярко и горячо. Губы сошлись в неравной схватке — он был готов сожрать её, руки зафиксировали голову — челюсть и затылок. В стальной хватке он лишь на короткие секунды прерывался, чтобы позволить им обоим отдышаться. Смерти подобный, поцелуй пленил все мысли. Она оказалась горячей, жадной и принимающей. И этого стало мало. Хотелось коснуться к её коже, ощутить и понять, так ли она сладка, как он жаждал и представлял. Одежда затрещала по швам, он не церемонился ни с чем. Белая футболка разошлась сбоку, бюст сорвался с петель, и когда он наконец увидел её оголенное тело, член запульсировал так болезненно, что пришлось отдышаться для собственного спокойствия. Сколько раз он представлял, что обкончает её всю? Разрисует бледную кожу отметинами и будет кончать внутрь до тех пор, пока она не наполнится им вся. — Блять… — собственный стон послышался каким-то писклявым голосом, но было настолько похуй. Он бы и заскулил, только попроси она. — Не торопись, — её тон не терпел сопротивления. Она велела ему успокоиться, но как тут было можно успокоиться, когда её огромные сиськи покачивались прямо перед глазами?! Задвинуть прямо туда, поглубже, прямо в ложбинку, чтобы она лежала под ним, пока он трахал бы её в рот и в сиськи. — Кончу тебе прямо на лицо, — он ухмыльнулся и не сдержался, когда она закатила глаза. Было до жути любопытно, какой у неё темперамент и какая она в сексе. — Сначала отлижи, об остальном я подумаю позже, — разом стянув с себя остатки одежды — спортивные штаны и трусы — она присела на край его кровати, широко расставив ноги. Дважды приглашать не нужно было, он стянул с себя футболку и сел на колени перед ней, не сводя глаз с её лица. Теперь он был уверен точно — безумие заразно. Он как паразит, такой же как и все эти твари, заразный. Их нервные окончания отныне нельзя разделить. Как голодный пёс, он принялся лизать и жрать её клитор слишком громко и вульгарно, хлюпающе и глубоко. Язык то и дело всё глубже проникал внутрь, её пальцы крепко сжали волосы на макушке. — Медленнее, пожалуйста… — взмолилась Мина между стонами, но ему было прозрачно похуй, потому что внизу её тело просило другого. Она текла обильно и смачно, наверняка лицо его блестело и выглядел он как псина в молоке. Последний протяжный стон пришелся на момент, когда он стал чавкать и стонать ей в клитор, зубами осторожно прикусывая и вылизывая плоть. — 1:0, ты кончила мне прямо на лицо, — он улыбнулся, заметив, что она сотрясается от волны оргазма и пытается отдышаться. — Отсосешь мне завтра в кабинете, а? — попросил он, вытирая лицо своей футболкой. Мина, восстановившая дыхание, кинула в него подушку. — Ты просто омерзителен. Нельзя ли выбирать выражения? — вот она, правильная девочка, хорошая. Такая бы была рядом с Хибино Кафкой, и секс у них был бы миссионерский. — Зачем? Тебя смущает очевидность фактов? Не изволишь ли сделать мне минет в завтрашнем расписании, так? — ему было до тошнотворного и неприличного охуенно. Потому что он осознал, что они — вдвоем — открывают друг друга, раскрывают грани. Она этого не видит, пока что, но со временем он обязательно ей всё покажет и раскроет. — Иди сюда, Аширо, — она уже поднялась с кровати, непонятно для чего, а когда он дёрнул её за руку, несильно, слегка — она завалилась на него. Его собственные прихоти могут потерпеть до следующего раза. — Хочешь покататься? — спросил он, глядя на неё снизу вверх. Она неуверенно замешкалась, кивнула. Наруми умилился, потому что она была пугающей воительницей, строгим командиром, наставником, но всё ещё очень хорошей и правильной девочкой. Взрослой девочкой. — Аширо, бля, расслабься или я кончу быстрее, чем ты успеешь осознать происходящее, — она была тугая, сжималась ужасно, и теснота её влажной плоти буквально средоточие его собственных мыслей. Она слегка сжала его челюсти и прикусила губы, но послушно расслабилась и простонала прямо ему в рот, когда он, наконец, полностью вошел. — Расслабься, — шепнул он ей в губы, сам замирая и глядя на её лицо. — Расставь ноги шире и отведи таз немного назад, — Мина послушно раздвинула ноги и выдохнула, потому что он слегка приподнял свои бёдра, проникая глубже. — Выпрямись и обопрись руками вот сюда, — он указал на собственную грудную клетку. — Умница. А теперь слегка привстань и затем опустись снова, — Аширо стоило понять один раз, чтобы потом сделать идеально. Неуверенность в постели тут же компенсировалась тем, что она была просто сама собой: брала и делала, а когда нравилось, отдавалась этому делу жадно. Вот и сейчас, прыгала она на нём так, что они оба стонали и задыхались. Наруми приподнял бёдра, удерживая их навесу, пока она продолжала двигать задницей так, что вся смазка размазалась между её бёдер и на его животе. Было кристально похуй, если вдруг кто-то их слышал, потому что настолько хорошо и удовлетворенно он не чувствовал себя никогда. — Коснись меня, — попросила она на выдохе, и он опустил бёдра, руками сминая груди. — Вот тут тоже, — тонкая ладонь ухватилась за его пальцы — она отвела его руку к клитору. Он ухмыльнулся. — Надо облизать, — хотелось кончить, но держался он из последних сил, потому что продлить момент хотелось больше. Она вобрала в рот его пальцы, не прекращая прыгать на нём, стала сосать самозабвенно, двумя руками ухватившись за кисть и заглатывать все глубже и глубже. — Бля, Аширо, — не вытерпел, поднялся и поцеловал её, снова жадно и голодна, чувствуя жар её содрогающихся стенок. Кончили одновременно, он кончал долго, спускал обильно. А по итогу заставил её подняться к своему лицу, чтобы посмотреть, как собственная сперма вытекает из неё и застывает между бёдер. — Ебать как же это восхитительно, — он почти уже начал вылизывать её снова, но она ладонью ткнула ему в лоб. — Больной ублюдок. Иди в душ. Он рассмеялся, чувствуя как ком в груди, годами сжимавший глотку, наконец, спадает. — Эй, Аширо, ты же не думаешь, что на этом всё?! — он глянул на часы, время перевалило за 2 часа ночи. — Думаю. Меняй постельное, я пойду в душ первая, — она юркнула мимо, по пути открыв шкаф и выудив оттуда первую попавшуюся футболку. Не глядя на него, ушла в душевую, пока он провозился с постельным. Стоило бы зайти и принять душ вместе, но он кожей чувствовал, что она нуждалась в нескольких минутах покоя. — Видишь, какой я охуенный. Я мог бы трахнуть тебя в душе, наклонив лицом к стене, и ты бы не стала возражать. Но я знаю, что твоей тонкой душевной организации необходима минутка спокойствия, — Мина лежала на кровати, пока он натягивал на себя шорты после душа. Она закатила глаза и накрылась одеялом с головой. — Так что насчет завтрашнего минета по расписанию?