Странички о разном

Мицки проснулся с ощущением пустоты, которое словно вытянулось из глубины сна в реальность. Хотя понимал, что это шло не из сна, а из всей его жизни. Первый кирпичик был заложен в тот страшный день, когда предатель Боруто сбежал, он не смог его остановить и прикончить прямо там. Когда сообщили о смерти Хокаге и его жены — родителей Каваки и Химавари. Это был удар, но они все держались. Шло время, все научились жить с этим осознанием. Тихий траур по предыдущему правителю минул. Мицки стал замечать, что Каваки хоть и не радостный, но нет в нём настоящей скорби. Или он так хорошо её скрывал. Мицки тоже было тяжело от такой потери, которая случилась у его любимого человека. Он не лез — было не время и не место. На все его попытки заботы Каваки огрызался. Пару раз, конечно, после огрызаний согласился пойти в бургерную. Но когда Мицки его обнял — тот сжался, как камень. А на попытку поцелуя — ударил Мицки в лицо. Тот упал на пол и не мог понять, почему его Солнце раньше был таким тактильным и ласковым, а сейчас поступает так. Мицки был внимателен — они были одни, их никто не увидел, они и раньше старательно прятали свои отношения от чужих глаз — так он поступил и сейчас. Но что-то пошло не так. А дальше крики и обзывания от Каваки стали нормой. Мицки принял это — как должное. Был рядом, но старался не раздражать и не лез. Всё это в целом было тихо, скручивалось во что-то серое, невнятное, заполняющее его изнутри. Дело было не только в Каваки, хотя он и был основной причиной, просто постепенно всё теряло вкус и смысл. Вроде, не было тревоги, но не было и радости, привычки открывать глаза и проверять, что нового принёс день. Просто тихая темнота внутри. Он потянулся, и его тело среагировало на привычный автомат: поднялся, умылся, оделся, но завтрак есть не стал — чувство голода и удовольствия от вкуса ушло на второй план. Он тренировался, бегал по деревне, помогал в мелких заданиях, но все эти действия были пустыми — словно он был марионеткой, держащейся на старых нитях привычки. Разговоры с Каваки, с кем когда-то делил дни и радость, стали тяжёлыми. Разговоры с остальными тоже не задевали в нём ничего. Иногда он отрешался, словно выпадая из реальности, и в принципе не разбирал слов. Мицки ловил себя на странной мысли: «Наверное, я просто устал…» — рационализация, попытка объяснить то, что невозможно объяснить логикой. Но что-то в груди подсказывало, что усталость — это слишком простая отговорка. Он делал то же, что всегда, но внутри ничего не откликалось. Его любимые занятия не только не приносили радости, но даже не вызывали ни интереса, ни желания их делать, а мысли о будущем казались плоскими и серыми. С каждым днём пустота накатывала всё плотнее. Он начал замечать, что даже Каваки, который когда-то был его якорем, стал источником боли. Он хотел быть рядом, поддерживать, помогать — а тот избегал, отталкивал. Мицки сначала винил себя: «Наверное, я сделал что-то не так», потом решил, что нужно быть терпеливым. Но постепенно он перестал бороться. Он смирился. И смирение было холодным, как лёд, что заморозил его изнутри. Его чувства, эмоции, интересы… Просто пустота. В какой-то момент, сидя в одиночестве, Мицки поймал себя на мысли: «Мне всё равно. Живу ли я, умру ли завтра…» Это было не горе, не страх. Просто факт, который он отловил. Заметил… И вдруг понял: «Это — не нормально. Я ведь раньше чувствовал… раньше мог радоваться». Он пытался назвать это состояние. Чтобы самому понимать, что же происходит — ведь так не должно быть. «Может, это то, что люди называют депрессией». Осознание было тихим, холодным и безжалостным. Но в голову даже не пришла мысль о том, чтобы попросить помощи или пойти в Ото и получить её там. Следующий год он пытался жить, хотя внутри, казалось, умер. Он не выходил из дома без лишней надобности, иногда даже не открывал дверь, чувствуя, что пришёл кто-то из друзей. Ел он в крайних случаях, не чувствовал голод, Сарада когда-то отметила, что выглядит он плохо, спал он — только когда сознание само выключало его — но именно лечь и уснуть — он не мог. В некоторые моменты от хотел просто исчезнуть и не понимал — зачем он вообще здесь. Пытался придумать, как окончить своё существование и мучения, но это оказалось какой-то непосильно тяжёлой задачей даже на этапе идеи. И он продолжал жить, сократив своё участие в чём-либо до минимума. И вот, в один день, Боруто вернулся. Мицки совершенно случайно оказался рядом с Каваки в тот момент и от него узнал о том, что Боруто в деревне. И вот тут его сознание тряхнуло. Сердце грохнуло так, что ему показалось услышали все. Однако, он смог внешне не подать виду, что это что-то значит. По крайней мере, смог не показать это Каваки, пока тот не упал, усыплённый его змеёй. Не показал Восьмому. Но вот когда он увидел спину Боруто — всё рвануло наружу. Во-первых — ярость. Она затопила всё его существо, и он без раздумий кинулся на Боруто. Следом была ненависть, когда он бежал за ним. Решимость, отчаяние, злость, обида — всё смешивалось в кипящий в венах яд, цель была одна — убить Боруто. Но Боруто оказался силён. Слишком. И в последний момент, когда к горлу Мицки был приставлен клинок — он понимал, что был бы рад, чтобы всё и закончилось этим мечом. Он не смог защитить Каваки, внутри кипел какой-то непонятный коктейль из путаницы воспоминаний, ощущений и чувств. А Боруто разглядел в этом его отчаяние. И уверенно заявил, что он его Солнце, а не Каваки. Даже змея, которой Мицки атаковал его не смогла ничего сделать, воспротивилась. Да и сам Мицки уже не был ни в чём уверен. А у Боруто, казалось, не было сомнений ни в чём. Когда змея его отпустила — он уверенно направился к Мицки. Несколько шагов, несколько секунд взгляда глаза в глаза. Сознание Мицки плыло, мысли и воспоминания путались, он терял ориентиры, перестал понимать — кто есть кто и кого он хочет убить. Помнил, как смотрел в глаза живого голубого цвета, а не в унылую сталь серых глаз Каваки. Вспомнил, как запускал руку в солнечного цвета волосы, а не в чёрные. Вспомнил, как шептал имя Боруто, а не Каваки. Вспомнил тёплые поцелуи, которые дарил ему тот человек, что сейчас перед ним. И в тот же миг Мицки словно вернулся на два года назад, когда тёплые мягкие губы поцеловали его. Как тогда. Он понял, что не Каваки его тогда целовал, Каваки вообще был недругом, навязанным под видом товарища. Это был Боруто. Всё вставало на свои места — его якорем, Солнцем был не Каваки. Внутри словно всё раскололось. Пустота и темнота внутри стали тише, чем когда-либо, а потом с оглушительным звоном раскололись. Боруто оторвался от его губ и с лёгким беспокойством посмотрел на него. А у Мицки все чувства словно выкрутили на максимум — его затрясло, резко затошнило, закружилась голова и даже дышать в какой-то момент стало тяжело. Хотелось сбежать, спрятаться, укрыться… Вытащить из головы всё и снова складывать в неё по чуть-чуть, отдельными порциями, давай себе время принять, осознать, а не так сразу всё. Вместе с тем было страшно, что если он сейчас сбежит, то больше никогда не увидит Боруто, или вообще всё это окажется неправдой. Боруто как-то обеспокоенно придержал его за плечо. И тут на Мицки накатило раскаяние вместе со слезами. Он рыдал и даже не сразу смог вымолвить: «Я хотел убить тебя». Но Боруто с тоской в голосе ответил: «Я сам виноват. Оставил тебя с этим. Но тогда не было возможности решить это иначе». Мицки хотел что-то сказать, но слова не складывались и тонули в рыданиях. Он сжимал ткань на груди Боруто, словно боялся, что тот исчезнет, если он отпустит. Боруто посмотрел на него внимательнее. И в какой-то момент в его взгляде промелькнуло узнавание. Не просто сочувствие — понимание. — Тебе было совсем темно, да? — тихо сказал Боруто. — Ты же не видел даже себя. Никакой Каваки не «освещал» тебя, и ты «потух»? — Я думал это навсегда. — ответил Мицки тихо. — Нет, — сказал Боруто едва слышно, проведя ладонью по волосам Мицки. — Если ты всё это пережил, значит, нет. Не навсегда. Мицки нервно выдохнул, стараясь выровнять дыхание, и впервые за год почувствовал себя живым. Не с пустотой и темнотой внутри, не со слепой яростью, а именно живым. Казалось, забрезжил какой-то луч смысла в этой жизни. — Дыши, — шепнул Боруто, притягивая его ближе. Их лбы соприкоснулись. — Просто дыши. Остальное потом. И Мицки послушался. Он дышал — с болью, с дрожью, но дышал.