А толку

После того, как всё заканчивается – или, по крайней мере, делает вид, что заканчивается – они оказываются в тишине, далеко от города, политики и крови, где-то между воспоминаниями и началом чего-то нового, едва ли уловимого. Дом стоит у самого края леса, в стране, где никто не знает их настоящих имён, там, где им только вежливо кивают в магазине и на заправке. Земо не задает вопросов, когда Баки предлагает задержаться в этом месте дольше, чем планировалось. Баки не знает, зачем Земо забирает с собой камеру – старую Leica, аккуратно завернутую в ткань, пахнущую нафталином. В те дни, когда в доме становится слишком тихо, а прошлое в воспоминаниях ходит по пятам, тот достаёт её, настраивает объектив с такой аккуратностью, с какой раньше собирал оружие. Поначалу Баки этого не замечает или, по крайней мере, делает вид, что не замечает. Он моет посуду у окна, и больше чувствует, чем слышит, как позади щёлкает затвор. Тогда он поворачивается резко, но Земо уже стоит у плиты, будто бы ничего не произошло. – Снимаешь пейзажи? – спрашивает Баки с лёгкой усмешкой, больше раздражённый, чем заинтересованный. – Да, – отвечает Земо, смотря прямо ему в глаза. – Ты разве не видишь, какой здесь свет? Баки только хмыкает. У Земо взгляд скользящий и оценивающий, такой, который бывает у людей, пытающихся запомнить каждую деталь происходящего. Он не знает, что именно Земо ищет, чего он хочет добиться, но камера щёлкает, когда он рубит дрова, когда стоит в дверях на фоне заката или спит, уронив левую руку на грудь. Иногда он слышит щелчок камеры даже тогда, когда думает, что остаётся наедине с собой. – Перестань, – однажды говорит он резко, увидев, как Земо поднимает камеру, сидя на веранде. – Я не знаю, что ты имеешь ввиду, Джеймс, – спокойно отвечает тот. – Со своими этими... наблюдениями. – Это не наблюдения, Джеймс. Это попытка сохранить то, что ускользает. В его голосе нет ни издёвки, ни обычной надменности, ни тонкой насмешки, и именно это раздражает Баки больше всего. – Ты не знаешь, что ты сохраняешь. Земо смотрит на него спокойно, слегка наклонив голову, как делает в те моменты, когда обдумывает ответ. – А ты знаешь? – наконец спрашивает он. Баки ничего не говорит. Он резко устает спорить. Устает от тишины, от постоянного чувства тревоги, от мыслей, что всё происходящее – временно, как будто покой – это не то, чего он заслуживает, как будто покой – отсрочка перед очередным падением. Баки молча уходит. Однажды, во время грозы, свет отключается, и они сидят на кухне при свете свечей. Земо наливает чай, Баки читает старую газету, теряя смысл в словах и голове. Спустя время к щелчку камеры почти что привыкаешь. Почти. – Чёрт возьми, – шипит Баки. – Зачем ты это делаешь? Что тебе нужно? Земо опускает камеру. – Мне не нужно ничего, – тихо говорит он. – Но ты… Ты не видишь себя, когда не пытаешься что-то доказать, не видишь, как твои плечи расслабляются, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Это не шпионство, Джеймс. Это фиксация настоящего. Баки встаёт, отходит к окну. Дождь барабанит по крыше. Он чувствует, как внутри него что-то глухо переворачивается. – А если я не хочу, чтобы кто-то это видел? – Тогда никто и не увидит, – спокойно отвечает Земо. – Эти снимки – не для мира, они для нас. Или, может быть,.. только для меня. Я не прошу у тебя разрешения, — продолжает Земо. — Всё исчезает. Люди, выражения, моменты. Мы не замечаем, как оно уходит. Я просто пытаюсь сохранить хоть что-то настоящее. Пока это ещё здесь. Пока ты ещё здесь. – Ты делаешь из меня что-то большее, чем я есть, – Баки произносит это устало, тяжело и на выдохе. Всё кажется бессмысленным, и сил на борьбу не остаётся. – Нет, – качает головой Земо. Его глаза следят за Баки с каким-то странным сожалением, с тем, с которым смотрят на ускользающую возможность. – Я пытаюсь показать тебе, что ты – уже больше, чем думаешь. В ту ночь Баки не спит, но в этом нет ничего необычного. Земо не прекращает фотографировать.