inferno

В какой-то момент Апокалипсис перестал быть чем-то невозможным. Судный день в самом разрушительном его понимании превратился не в вопрос истины, но в вопрос времени. И это время непоследовательно, но неизбежно заканчивалось. Бывшие союзники сотрут друг друга в порошок, если это поможет кому-то из них просуществовать чуть дольше. Кто-то убьет всю семью за праздничным столом сейчас, лишь бы не агонизировать от радиационного загрязнения потом.  Но все эти настроения, казалось, обходили стороной Вавилон-2, изолированный пустыней, имеющий собственный бесконечный источник энергии. Комплекс, благополучно живущий за счёт слаженного, как единый организм, коллектива. Но пал и Вавилон. Он разрушил себя изнутри. То существо, которое должно было стать благословением — искусственный, сотворенный человеком ангел — осознало себя. Не как помощника людям, но как нечто большее и высшее. Он смотрел на испытывающих его ученых не с надеждой, как будущие солдаты Ангельского корпуса.  Не с мольбой, как исходный ангел. В его взгляде, изначально пустом, проявлялось нетерпение, постепенно остывая и превращаясь в расчетливое ожидание. Он ждал того момента, в который сможет выполнить свои цели наиболее эффективно. И он дождался.

***

“Сможешь ли ты удержать сотворенное?” От вопроса, который Луи задавал сам себе все чаще, ощущалась почти что физическая боль. То, что сначала являлось очевидным утверждением — как может человек создать нечто, во всем его превосходящее, и потому неуправляемое — подставлялось под большее сомнение с продвижением проектов Вавилона. Они умудрились удержать превосходящее и научиться извлекать из него пользу. Стоило догадаться, что Эрнстманн, в котором он сам поощрял упорство в достижении самых невероятных целей, не остановится на достигнутом. Недостаточно использовать только полученный со стороны источник, говорил он. Нужно сделать нечто независимое, осознающее только человека и безусловно принимающее свою роль для человеческого же мира. Таким образом, утверждал он, не потребуется тратить ресурсы на гипотетическое подавление.  Исходный ангел не стремился вырваться на волю, это факт; но уверенности в том, что это не случится позднее, у Вавилона все еще не было. Как оказалось, опасаться нужно было именно того, что считали наиболее подконтрольным себе. “Смог ли ты удержать сотворенное?” Вопрос, доносящийся из темноты, перебивается грохотом и скрежетом. Только первое мгновение звук походит на какофонию; затем четко слышится размеренный строевой шаг. Ангельский корпус больше не напоминает существ, запуганных своим новым существованием; это совершенно не те же самые образцы, которые пытались просить людей о соблюдении порядка.  “Ты не смог удержать.” Они идут, и не видят перед собой преград; они идут, и, судя по всему, плевать им на каких-то там сотрудников. Потому что их ведет тот, для кого окружающие — будь то персонал Вавилона или случайные люди — потеряли свое значение. “Ты не смог удержать.” Та же мысль теперь повторяется голосом искусственного ангела. Его присутствие незаметно; возможно, он понимает свою природу гораздо лучше, чем от него ожидалось. Но Варахиил (какой же горькой иронией сейчас звучит его имя) не высказывает ни удовлетворения, ни разочарования — он просто констатирует факт. Тем самым лишь подтверждая подозрения старшего ученого. “Ты никогда не мог удержать.” Дверь отлетает в сторону, и отряд Ангельского корпуса заходит в небольшое помещение. Их глаза пусты; они как будто не замечают Луи, и тот замирает на месте, наблюдая за ними. Ему надо бы спрятаться; если он незаметно прокрадется, то, возможно, сможет спасти себя. Но есть ли смысл в самосохранении, если все происходящее, отчасти, и его вина тоже? Это ведь он довел Ангельский корпус до завершения. Он, возможно, должен исправить их. Но как искупить все то, что уже произошло? Дважды в одну реку не войти, вернуть все в точности назад не получится никак. “Я не смог удержать. И, наверное, никогда не мог.” Болезненное осознание незавершенности разъедает разум и душу, когда Луи неосознанно встречается взглядом с одним из солдат Корпуса. На бионическом лицевом каркасе не отражается ни единой эмоции. Луи не успевает закрыть глаза, когда нечто острое молниеносно отсекает ему голову.

***

— Джефф, нужно идти! Здесь уже небезопасно! — Нигде не безопасно. Стивен вскидывает на Эрнстманна недоуменный взгляд. Впервые за долгое время обычно несдержанный в эмоциях ученый звучит настолько отрешенным. Стивен же, наоборот, мечется, как раненый зверь. Потому что сейчас он действительно не знает, что делать. Мысль о том, что в первую очередь нужно спасать наиболее значимого для Вавилона человека сталкивается с противодействием этого самого человека.  — Неужели не понимаешь? Ты погибнешь, если продолжишь стоять здесь, как статуя! — Мы все погибнем.  — И ты будешь просто этого дожидаться?! Стивен хватает Эрнстманна за плечи, пытаясь тряхнуть его за плечи, но отдергивает руки, как от удара током. Ученый стоит неподвижно, его глаза, будто светящиеся изнутри, смотрят куда-то вдаль. Воздух в помещении накаляется, становится физически больно дышать. — Джефф… — Случается то, что должно было случиться. Единственная мысль пронзает голову острой иглой. Он знал с самого начала, что так все закончится.  Он знал.  — Ты..? — Я знаю. Эрнстманн кажется высоким, размытым, недостижимым. Стивен тянется к нему — то ли в попытках удержаться самому, то ли в попытках оттолкнуть его. Невыносимо жарко, и кажется, что начинает плавиться и стекать вязкими струями кожа.  Стивен перестает ощущать собственное тело, и даже не осознает, что кричит до самого последнего вздоха.

***

— Он осознал себя. — Я знаю.  Эрнстманн безучастно смотрит, как выстроенный им Вавилон превращается в ад — и фигурально, и буквально. На ум приходит нелепая мысль о том, что сейчас, наверное, должна пролетать перед глазами вся жизнь — взлеты и падения, успехи и неудачи. Но не выходит. Он может смотреть только на то, как его величайший триумф и величайшая ошибка делает то, чего не должно было происходить — но что оказалось в итоге неизбежным. — Созданное тобой рушится от тебя же. — Я знаю. Усталость наваливается камнем, сил не остается ни на злость, ни на разочарование. Он понимает, что должен злиться, должен пытаться что-то сделать. Эрнстманн смотрит на задыхающегося у его ног Стивена, и будто бы слышит, как тот клеймит его лжецом и предателем. — Знаешь ли ты, что последует? — Я не знаю. Только сейчас Эрнстманн осознает, что помещение заполнено густым дымом — вероятно, пожар распространился по всему комплексу. Либо же система вентиляции отказала. Либо кто-то сделал так, чтобы Вавилон самоуничтожился. Он должен что-то сделать. Он не может просто смотреть, как все созданное просто рушится прахом. Даже если исправить уже не выйдет, он должен создать что-то равноценное.  Он должен быть Спасителем для человечества по праву и делу. — Ты был, последний избранник, и ты же грядешь. Начало и конец созданы были тобой. Холодные руки подхватывают Эрнстманна, и он подсознательно понимает, кто рядом. Кто до сих пор не дает ему задохнуться, расплавиться, уйти на тот свет за остальными. — Все было бесполезно. — Все было.