Лекарство от простуды

Осень у всех отчего-то ассоциируется с теплом: горячий какао в красивых кружках, золотые лучи яркого послеполуденного солнца пробиваются сквозь багрянец кленовых листьев, и весь мир словно готовится к одному большому празднику, увлекая за собой его жителей. Воздух густеет, наполняясь ароматом жареных каштанов, а по ночам в окна вползает бархатная, меланхоличная мгла, которую не в силах разогнать яркий придорожный фонарь. Сезоны сменяются один за другим, и легко забывается привычная осенняя хандра — когда в предрассветных сумерках не хочется вылезать из постели, или первые холодные ливни мочат любимые кеды и заливают за воротник. Все помнят только радость, стирая плохое из воспоминаний, как ненужные файлы. Тоджи слег с температурой накануне утром. Проснулся с ломотой в теле, тяжелым дыханием и покрасневшими от воспаления глазами. Злой, ворчливый. Он капризничал, как ребенок, швырял на пол теплый от пота комок одеяла и неиронично подумывал, кому завещать потрепанный пикап и стопку неприличных журналов, собранных во времена бурной молодости. — Ты чего так долго? Тридцать семь и пять. К вечеру, конечно, стало хуже, и Фушигуро, как полагается настоящему, закаленному временем и нелегким детством мужчине, готовился отойти в мир иной. Под глазами залегли фиолетовые тени, щеки впали, будто его голодом морили не меньше недели, и вообще осунулся — всем своим видом демонстрируя тяжелейшую стадию страшнейшего заболевания — ипохондрию. Он лежал, уставившись в потолок пылающим взглядом мученика, и прислушивался к тому, как за окном воет ветер, принимая его за похоронный марш. — Так ливень на улице. В метро спустилась, а там столько народу… Пришлось два поезда пропустить, прежде чем влезла хоть в один вагон. Ты как? — стряхивая холодные капли со своего красивого, винно-красного тренча, ты прошла дальше, в прихожую, оставляя пакеты с продуктами на обувной полке. Влажный запах осеннего ветра и мокрого асфальта на несколько секунд перебил спертый воздух квартиры. — Температуру когда в последний раз мерил? Тоджи деловито облокотился плечом о широкую дверную раму, оглядывая тебя с ног до головы так, будто видел впервые. На лице тут же отразилась гримаса до нельзя раздраженной макаки, и старый шрам в уголке губ слегка растянулся. — Помереть спокойно не дадут. Я уже в возрасте, вообще-то, — он потянулся за лежавшим на комоде стареньким ртутным градусником и сунул его тебе в руки. — Часа два назад. — Мгм, — ты многозначительно повертела его в руках, осматривая красноватый столбик, что опасно приблизился к тридцати восьми градусам. — Я в аптеку заскочила, сейчас порошок тебе разведу и жаропонижающее дам. Потом сразу под одеяло. Пропотеешь — и на утро легче уже станет. В комнате подозрительно моргнула лампочка. Она лучше любых амулетов копила в этом доме негативную энергетику, которую Фушигуро везде за собою таскал как аксессуар. Он, не отрываясь, следил за маркированными коробочками, которые ты по очереди вынимала из сумки, и недовольно скалился — точно уличный пес, подобранный заботливыми женскими руками: благодарный, но все еще пытающийся сохранить остатки своей независимости. — Пропотеть? Издеваешься? У меня уже обезвоживание. Я влагу из воздуха испаряю. Лучше бы вискаря принесла — для дезинфекции. Тоджи, могучий в своих размерах, на все две головы выше тебя, сейчас казался совсем уж съежившимся и по-кошачьи несчастным. Покорно плюхнулся на мягкий, обтянутый лиловым велюром стул и горячим лбом уткнулся в прохладную стеклянную поверхность стола, оставляя на ней влажный след. — Вискарь тебе, конечно. Лучше чаю с лимоном. Или какао хочешь? — из коробочек один за другим сыпались спасительные пакетики с порошками, серые блистеры таблеток и новенький электронный градусник. — А этот дар предков — в утиль. Ему уже прогулы на помойке ставят. — Какао… — устало пробормотал он в столешницу. — Только с зефирками. О-о-о. Улыбка на твоем лице, как благодать, расцвела. Ты слишком хорошо знала Тоджи, чтобы упустить эти капризные нотки, которые он себе лишь изредка позволял. Великий и ужасный Тоджи Фушигуро, что в обычные дни мог одним взглядом испепелить сотрудников на совещании, в болезни превращался в большого, совершенно невыносимого ребенка. Было в этом что-то особенно трогательное. На плите закипал до блеска натертый чайник, и ты, по-хозяйски, разводила в стакане шипучку, от которой в нос ударил резковатый химический запах лимона и меда. Безжалостно вручила ему сразу две жаропонижающие таблетки и под мышку водрузила новый градусник. Фушигуро кривился, ворчал что-то нечленораздельное, не рискуя в открытую возмущаться женщине, которая ставила над ним свои медицинские эксперименты, а потом и вовсе заткнулся, когда на столе появилась чашка с горячим какао, увенчанная парой мягких белых зефирок, которые уже начали соблазнительно таять, образуя особенно сладкие островки. Он с недоверием поковырялся в ней ложкой, но с первым глотком расслабленно выдохнул и с облегчением откинулся на спинку стула. Напряжение в плечах спало, и натянутые, как струна скрипки, мышцы наконец-то отпустило. Вязкую, бархатную тишину осеннего вечера нарушало только тиканье кухонных часов, из которых Тоджи поклялся вытащить батарейки, и настойчивый, монотонный стук дождя по ржавому подоконнику. — Ливень и правда сильный, — он кивнул в сторону окна, где за пеленой холодных капель не было видно ничего, кроме размытого пятна света фонаря у дороги. — Зря ты потащилась в такую погоду. — Зря не зря, а домашнего тирана кто выхаживать будет? — осторожно сложив стопкой пустые коробочки, ты повернулась к мужу и холодной, после улицы ладонью коснулась его влажного лба, отодвигая непослушные пряди темных волос, прилипшие к коже. — И кому бы ты тогда завещал свой пикап и драгоценную коллекцию журналов? Фушигуро рассмеялся хрипло, и этот смех тут же в надрывный кашель перешел, точно тот душу наружу выплюнуть пытался. Горло неимоверно саднило. — Точно не тебе, женщина. Я свою коллекцию только Шиу доверяю. Если кто-то и сможет по достоинству оценить это сокровище, то только он, — Тоджи залпом опустошил кружку и с наслаждением слизал маленькие шоколадные «усики» над верхней губой. — Так что… пожалуй, я передумал умирать. Придется тебя терпеть еще лет пятьдесят — минимум. — Слушай, совсем забыла. Я же от температуры ещё свечи ректальные купила… Мужчина тут же оживился. Вскочил с места так, что стул предательски заскрипел, будто и не было никакого жара. — Ты мне это… не надо тут вот этого вот самого. Таблеток достаточно, — запротестовал он, ретируясь к проходу в гостиную широкими, нервными шагами. — Я же пошутил. Ну что ты как не родная, в самом деле?