Are you sure you’re not an enemy stand user?

Список студентов лежал на столе в аудитории клуба робототехники, будто сам ждал, чтобы его прочитали. – Если предположение Абдула верно, то стенд должен был пробудиться не так давно, – красноволосый сел за стол преподавателя, беря в руки карандаш и чистый лист бумаги. – А значит в списках не будет пометки о том, что он является пользователем стенда, поэтому… – Нас интересуют только обычные студенты. – закончил его мысль Джотаро. – Выпиши фамилии, а я пока осмотрюсь. – брюнет поправил свою шляпу и принялся бродить по аудитории. Нориаки кивнул и погрузился в бумаги, выписывая только тех студентов, рядом с которыми была пометка «без способностей». По правилам академии преподавателям всегда предоставлялась информация об учащихся ради безопасности и поддержания порядка. Всего в списке значилось двадцать семь постоянных членов клуба, тринадцать из них были обычными людьми без сверхспособностей. – Хаяси, – вдруг произнёс брюнет. Нориаки поднял глаза. – Что? – Рё Хаяси. Его имя… Оно везде. Джотаро подошёл к одной из парт и провёл рукой по её поверхности. Столешница были исписана и исцарапана надписями: «Хаяси шизик», «Проваливай отсюда, фрик», «Выпендрёжник Хаяси» и дальше в этом духе. Нориаки нахмурился и начал листать журнал клуба. – Рё Хаяси… – пробормотал он. – Он же недавно выиграл межакадемические соревнования по робототехнике. Абдул писал об этом статью для школьной газеты… Точно! – он нашёл нужную страницу. – В журнале сказано, что он лучший студент клуба… За что его травят? Джотаро пожал плечами, но в глазах мелькнула старая, знакомая боль. – Быть лучшим всегда трудно. А если ты ещё и не такой, как все… это как красная тряпка для быка. Тебе ли не знать. Молчание повисло между ними – тяжёлое, но не враждебное. Оба знали: они прошли через это. Только по-разному. Нориаки устало откинулся на спинку кресла. – Вполне возможно, что над ним издевались ещё до академии. Годами. А потом… у него пробудился стенд. И впервые в жизни он почувствовал… силу. Нориаки замолчал, глядя в окно – вспомнил себя. Как сам начал давать отпор обидчикам. И не только обидчикам. В какой-то момент он обозлился на всех. У него не было друзей, и даже родители не понимали, что не так с их сыном. И только здесь, в Академии Спидвагона, столкнувшись с такими же «странными» ребятами, как и он сам, пришло осознание. Ведь он был ничем не лучше тех, кто ломал его. А может даже и хуже… Кто знает, кем бы он сейчас был, не будь рядом их.‎ Джотаро также молчал, но его путь отличался. Ещё в Токио он понял, что лучшая защита – это страх. Он бил первым, жёстко, без предупреждения, чтобы никто не осмелился поднять на него руку. Когда пробудился Star Platinum, он попросил посадить себя под арест, боясь, что убьёт кого-то в приступе ярости. Только Джозеф научил его контролю, но не столько над стендом, сколько над собой. А потом в его жизни появились Абдул, Польнарефф… и Нориаки. И впервые в жизни Джотаро понял: сила нужна не для устрашения, а для защиты тех, кого любишь. – И что нам с этой информацией делать? – Нориаки взъерошил волосы, голос дрожал от усталости и тревоги… – Там внизу бал-маскарад. Все в костюмах, в масках… Мы никогда не найдём его. Он ещё и может стать кем угодно… – Я так не думаю. – задумчиво протянул Джотаро. – Когда Star Platinum ударил твою копию, то на месте осталась плюшевая тыква. А когда ты врезал мне в коридоре, то в углу я заметил точно такую же. – То есть это не он меняет свой облик, а его стенд… А значит он всегда где-то рядом. Тишина, повисшая после этих слов, была полна осознания: враг не всесилен. Он ограничен. Уязвим. Он человек, прячущийся за иллюзиями, потому что боится выйти на свет.

***

– Нужно заставить его показаться, – заключил Абдул, когда Джотаро и Нориаки закончили рассказывать всё, что узнали в кабинете робототехники. Он стоял, скрестив руки на груди, но пальцы нервно постукивали по предплечью. – Сейчас он притаился. После того, как мы поняли, как ломать его иллюзии… он отступил. Но сколько это продлится? В зале стало тихо. Даже музыка, казалось, замедлилась, будто боялась нарушить хрупкое равновесие. Нориаки глубоко вздохнул, но не от усталости, а от тяжести выбора. Он смотрел в пол, пальцы сжимали край костюма, будто пытаясь удержать себя в реальности. Он знал, что сейчас скажет. И знал, какой ценой это может обернуться. – Я знаю, что делать, – тихо произнёс он. Слова повисли в воздухе. Джотаро мгновенно схватил его за локоть: не грубо, но крепко, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустит. Его взгляд стал острым, как лезвие, но в глубине глаз читалась не злость, а страх. Тот самый, что он редко позволял себе показывать. – Это может быть опасно, – сказал брюнет почти шёпотом. – Особенно для тебя. Нориаки поднял на него глаза, но в них не было вызова. Только усталая решимость и доверие. Этот взгляд был красноречивей любых слов. – Тогда ты, как всегда, придёшь и спасёшь меня, – сказал он, и в уголках губ мелькнула та самая лисья улыбка. Джотаро молчал. Долго. Так долго, что Польнарефф уже отвёл взгляд, не выдержав напряжения. – Ладно, – прохрипел Куджо. – Но если ты хоть на секунду почувствуешь, что теряешь себя – кричи моё имя. И я разнесу здесь всё, но спасу тебя. Нориаки не ответил. Просто кивнул. В этот момент он знал: что бы ни случилось дальше, он не будет один. Музыка в зале снова играла тихо, почти робко, будто боялась спугнуть хрупкое равновесие, возникшее после того, как студенты начали называть свои страхи вслух. Свет тыквенных фонарей мерцал мягче, будто и он затаил дыхание. – Ты уверен, что хочешь это делать? – спросил Польнарефф, подходя к Нориаки у края сцены. Его голос был тише обычного, без привычной театральности. Нориаки кивнул, поправляя воротник. – Я чувствую, что должен это сделать, – сказал он наконец, и в голосе прозвучала решимость. Польнарефф молча посмотрел на него. Потом, не говоря ни слова, он приложил ладонь к груди, прямо над сердцем, и медленно протянул её вперёд, к Нориаки, раскрыв пальцы, будто отдавал что-то самое ценное. – On y va… mais avec ça! – усмехнулся он, и в глазах мелькнула тёплая искра, будто он пытался рассеять тьму одним взглядом. – Bonne chance, мой друг. Пусть твои слова будут остры, а сердце мягким. Какёин на мгновение удивился, но затем улыбнулся. Этот жест означал: «Ты не один. Я с тобой. Возвращайся». Он коснулся собственной груди в ответ: коротко, но чётко. Их молчаливый ритуал. Их язык без слов. Нориаки глубоко вздохнул – не для смелости, а чтобы вдохнуть в себя их всех: Джотаро, Абдула, Польнареффа… всех, кто стал его семьёй. И вышел на сцену. Он не бежал. Не кричал. Просто поднялся по ступеням, поправил растрёпанные красные пряди и взял микрофон, оставленный организаторами. Его лицо было бледным, почти прозрачным от усталости, но фиолетовые глаза горели не яростью, а ясностью. В них не было страха. – Слушайте меня, – начал он, и его голос, обычно мягкий, теперь звучал чётко, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды. – Тот, кто напал на вас… он не монстр, не демон, не призрак. Он – обычный ребёнок. Ребёнок, которого никто не защитил. Ребёнок, над которым все издевались, которого оставили одного. Он сделал паузу. В зале ни звука. Даже дыхание замерло. – Он думает, что месть сделает его сильным. Что если он заставит вас чувствовать ту же боль, что и он… вы наконец поймёте. Но всё это путь в никуда. Его голос дрогнул не от слабости, а от голой искренности, будто он выворачивал душу наизнанку. – Потому что я был таким же. До того, как я поступил сюда… Я возненавидел весь мир. Всех, кто издевался надо мной за то, что я видел то, чего не видели они. Я считал их мусором, не достойным моего внимания. Я дрался, ломал, использовать стенд против тех, кто не мог его видеть… И знаете, что? Это не сделало меня сильным. Это сделало меня одиноким. Он глубоко вдохнул, и в его глазах мелькнула боль, которую он редко позволял кому-то видеть: боль мальчика, который долгие годы думал, что любовь – это слабость, а злость и безразличие – лучшая защита. – Но потом… Я оказался здесь. И встретил людей, которые не бросили меня, даже когда я был невыносим. Даже когда я заслуживал, чтобы меня бросили. Тогда я понял, что моя сила в них… Они делают меня лучше, заставляют меня становиться лучше. Он замолчал. Посмотрел прямо в толпу, но не в лица, а в тени между ними. – Так что если ты меня слышишь, Рё… Хватит прятаться за тыквами и страхом. Ты не обязан быть монстром, чтобы получить признание. Просто выйди… Я не боюсь тебя, я боюсь за тебя. Из толпы, у самой колонны, медленно вышел парень в костюме Джека Скеллингтона. Волосы растрёпаны, глаза полны слёз и ярости, будто он ненавидел Нориаки за то, что тот прав, за то, что тот осмелился простить. – Думаешь, ты лучше меня?! – закричал он, голос сорвался, как у ребёнка, которого впервые ударили за то, что он плакал. – Тебе просто повезло! У тебя есть они! А у меня… Он сжал кулаки, и из теней за его спиной взмыл Trick or Treat: живой мешок кошмаров с головой, похожей на Бугимэна, и конечностями, сотканными из дыма и страха. ‎– Ты говоришь, что понимаешь?! – прошипел Хаяси, и в его голосе была не злоба, а отчаяние. – Тогда почувствуй это! И в тот же миг тьма сомкнулась вокруг Нориаки, но он не закричал. Он улыбнулся грустно, без страха. Ведь красноволосый знал: ловушка сработала. Теперь всё зависело от двух вещей: успеют ли его товарищи схватить Хаяси… и сможет ли он вынести кошмар не сломавшись, не вернувшись в ту тьму, из которой его вытащили. В тот самый миг, когда тьма сомкнулась вокруг Нориаки, Джотаро уже бросился вперёд. Star Platinum вырвался из его тела, как молния, готовая схватить Хаяси за горло. Абдул рванул следом, высвобождая свой Magician's Red, а Польнарефф метнулся к боковому проходу, чтобы отрезать путь к лестнице своим Silver Chariot. – Не уйдёшь! – прорычал Джотаро. Хаяси стоял неподвижно, сжав кулаки, глядя, как Нориаки исчезает в чёрной пелене. В его глазах не было торжества, только боль, будто он уже жалел о том, что начал. И в этот момент всё замедлилось. Star Platinum почти коснулся его плеча, Абдул был готов атаковать, а Польнарефф задержать беглеца. Но Хаяси не сопротивлялся. Он просто улыбнулся: горько, почти по-детски. – Trick… or treat? – прошептал он. На полу, где секунду назад стоял парень, осталась лишь плюшевая тыква. – Сука! – вырвалось у Джотаро, голос сорвался от ярости и бессилия. Он резко остановился, будто врезался в невидимую стену, и всё его тело напряглось, как пружина перед взрывом. Кулаки сжались так, что костяшки побелели, а вены на предплечьях вздулись, будто готовы лопнуть. В следующее мгновение он всем весом обрушил кулак на ближайший стол — не для разрушения, а чтобы выпустить то, что рвалось изнутри. Дерево треснуло, как хрупкая кость, ножки подломились, и обломки с грохотом рассыпались по полу. – Он сбежал! – прохрипел он, не отводя взгляда от плюшевой тыквы, будто надеялся, что та вдруг заговорит. Но игрушка молчала. Только ухмылялась: насмешливо, холодно, почти по-детски. Джотаро тяжело дышал, грудь вздымалась, как у загнанного зверя. – Он не сбежал, – тихо сказал Польнарефф, глядя на пустое место. – Он забрал Нориаки с собой. А это… – он кивнул на игрушку, – …лишь отвлекающий манёвр. Джотаро резко обернулся к сцене. Там, где стоял Нориаки, уже ничего не было. Ни тьмы. Ни кошмара. Только пустота и микрофон, покачивающийся на проводе. – Тогда я пойду за ним, – в голосе чувствовалась только только холодная, обжигающая решимость. – Он не знает, на что я способен ради того, чтобы вернуть его… – Он не мог далеко унести Нориаки… – напомнил Абдул, шагнув вперёд. – Его стенд не работает на больших расстояниях. Значит, они всё ещё в здании. – И не просто в здании, – добавил Польнарефф, оглядываясь по сторонам, будто пытался уловить эхо шагов в тишине. – Где-то, где тихо, где никто не помешает… Чердак, подвал, кладовка… Джотаро кивнул, уже направляясь к лестнице. – Я – на чердак. Абдул – в подвал. Польнарефф, ты остаёшься здесь. Следи за студентами. Если он вернётся – не вступай в бой. Жди нас. – Ты уверен, что тебя можно отпустить одного? – Абдул нахмурился, и в его голосе не было упрёка, только искренняя тревога. – Не пойми меня неправильно… Но когда дело касается Нориаки, ты теряешь голову. – Я не позволю ему сломать Нориаки ещё раз, – решительно заявил Джотаро, не скрывая своей ярости. Он не стал дожидаться ответа, просто развернулся и исчез в тени лестничного пролёта, будто сама тьма проглотила его. Польнарефф молча смотрел ему вслед. Потом поднял глаза к потолку, будто мог сквозь него увидеть друга. – Courage, mon ami… – прошептал он, и в голосе дрожала не только надежда, но и страх. – Выдержи ещё немного. Мы идём за тобой. А на полу, среди разбросанного конфетти и обломков стола, плюшевая тыква улыбалась всё шире, будто знала, что самая тяжёлая битва ещё впереди.

***

Сознание к Нориаки вернулось не сразу, как будто его вытаскивали из глубокой воды, где время не течёт, а стоит. Первым он ощутил холод: не зимний, а сырой, пыльный, пропитанный запахом старого дерева, гниющих листьев и чего-то сладковато-тухлого, будто забытые тыквы давно сгнили в углу. Потом – боль в плечах. Руки были прочно стянуты за спинкой стула, верёвка впивалась в кожу. Он сидел посреди огромного, полутёмного чердака, под высокой крышей с выбитыми слуховыми окнами, сквозь которые лился тусклый свет Хэллоуина: оранжевый от тыкв, синий от фонарей, красный от где-то внизу вспыхнувших свечей. Он поднял голову. Вокруг груды старых декораций: скелеты с облупившейся краской, манекены в костюмах призраков, гирлянды, покрытые паутиной, старый музыкальный автомат, из которого доносилось тихое, прерывистое «тик-тик-тик»‎, будто он всё ещё пытался играть мелодию бала, происходящего прямо под ними. Да, прямо под ними находился тот самый зал, откуда доносились приглушённые звуки музыки, смех, голоса. – Очнулся? – раздался тихий, дрожащий голос. Нориаки повернул голову. У дальней стены, в тени между двух сломанных декораций в виде гигантских тыкв, стоял Рё Хаяси. Он не выглядел как победитель. Не как мститель. Он выглядел как потерянный ребёнок, который не знает, что делать. – Ты… зачем? – прохрипел Нориаки, голос сел от пыли и страха. – Потому что ты врёшь, – ответил Рё, и в его голосе не было злобы, только горечь. – Ты говоришь, что был таким же… но ты смог простить, обрести друзей, а я… Нориаки молчал. Он смотрел на парня и видел себя: одинокого, злого, уверенного, что весь мир – это враг. – Ты не один, – сказал он тихо. – Просто ещё не встретил тех, кто… – Замолчи! – Рё резко шагнул вперёд, глаза вспыхнули. – Ты не имеешь права говорить это! И в этот момент воздух дрогнул: из теней за спиной Хаяси поднялся Trick or Treat. Нориаки почувствовал, как сердце замерло, потому что он знал: кошмар начинается. – Ты говоришь, что понимаешь меня? – прошептал Рё, и в его голосе не было злобы. Только горькая, измученная надежда: «Пусть он почувствует. Пусть поймёт, что я не монстр, а жертва». Он щёлкнул пальцами. И всё исчезло: чердак, верёвки, музыкальный автомат – всё растворилось, как дым. Вместо этого возник двор. Лето. Жара. Запах пыли и асфальта, раскалённого солнцем. Нориаки снова стал мальчиком восьми лет, худощавым, с большими фиолетовыми глазами и голосом, который ещё не научился скрывать страх. Он стоял посреди двора, а вокруг были дети. – Смотри, вот он! – кричал один, тыча пальцем. – Опять бормочет с призраками! – Может, он сам призрак? – хохотнул другой. – Давай проверим! Они окружили его. Не злобно. Игриво. Как будто это была просто игра. – Ты говоришь, у тебя есть зелёный друг? – насмешливо спросил старший мальчишка, схватив его за воротник, затем бросая Нориаки на землю. – Покажи! Давай, заставь нас бояться! Красноволосый молчал. Он не мог. Он не умел тогда управлять силой. Она приходила только в моменты крайней боли и уходила, оставляя после себя стыд. – Не может! – закричали дети. – Он врёт! Он просто странный фрик с дурацкими волосами! Кто-то поднял с земли старую газету. Кто-то достал зажигалку, найденную у отца. – Давай посмотрим, как он позовёт своего зелёного друга на помощь! Они подожгли газету и бросили к его ногам. Пламя мгновенно вспыхнуло из-за высушенной под солнцем травы. – Нет! – закричал Нориаки, но голос его никто не услышал. – Пожалуйста! Я не хочу! Но дети смеялись. Огонь обвил его руки и тело, будто змей. Жар обжигал кожу. Дым резал глаза, а в голове только один вопрос: «Почему никто не приходит?». Он кричал и плакал. И в этот момент, что-то внутри сломалось. Нориаки понял, что никто не поможет. И тогда, он впервые осознанно призвал Hierophant Green. Дети отлетели в стороны от удара, визжа. Огонь, уже не контролируемый, вспыхнул с новой силой. Они убежали, оставили его лежать одного. В огне. Он не помнил, как выбрался. Помнил только руки незнакомца. Помнил крик: «Вызывайте скорую!». Помнил боль, не только физическую – где-то глубоко внутри всё кричало. Нориаки, привязанный к стулу на чердаке, всхлипывал, дрожал, будто снова был тем мальчиком. Слёзы катились по щекам. Он не мог пошевелиться, не мог закричать. Только переживать этот момент заново. – Видишь? – прошептал Рё, стоя рядом, глядя на него с горьким сочувствием. – Это не просто огонь. Это одиночество. Это стыд. Это ненависть к миру, который смеётся, когда ты падаешь. Теперь ты понимаешь, почему я не могу остановиться? Дверь на чердак выбило, но не от взрыва, а от голой, первобытной ярости. Дерево раскололось, петли вырвало с грохотом, и в клубах пыли появился Джотаро – настоящая буря в человеческом обличье. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд нашёл Нориаки мгновенно. Тот сидел на старом стуле, привязанный верёвками. Его лицо было бледным, почти прозрачным, глаза широко распахнуты, но пусты, будто душа ушла в прошлое и забыла дорогу обратно. По щекам текли слёзы, не от слабости, а от немого крика, который он так и не смог выпустить тогда, в детстве. – Нориаки! – вырвалось у Джотаро, голос сорвался. Он сделал шаг вперёд и замер. Потому что увидел его руки. Обожжённые. Покрасневшие до блеска. Кожа лопнула в нескольких местах, на пальцах – пузыри, будто он только что вырвался из огня. Но хуже всего было не это. Хуже всего то, как он дрожал от внутреннего пламени, которое вырвалось из кошмара и обожгло реальность. – Блядь… – прохрипел Джотаро, и в этом слове была вся его боль. Он не боялся врагов, не боялся смерти. Но видеть Нориаки таким сломленным, измученным, возвращённым в ад, из которого он с таким трудом выбрался, было хуже любого удара. Он сделал ещё шаг и увидел его глаза: открытые, пустые. Сквозь них смотрел мальчик, оставленный в горящем дворе. Тот, кто кричал, но его никто не услышал. И тогда ярость вспыхнула, но не как эмоция, а как инстинкт убийцы, готового стереть с лица земли того, кто посмел коснуться его света. – Ты! – прорычал Джотаро, поворачиваясь к Хаяси, который стоял у стены, бледный, но с вызовом в глазах. – Что ты с ним сделал?! – Я показал ему то, что он спрятал, – тихо ответил парень, голос дрожал, но не от страха, а от горькой убеждённости. – То, что сделало его таким же, как я. Одиноким. Ненужным. Сломанным. – ORA! – взревел Джотаро. Star Platinum вырвался вперёд как гром, как месть, как наказание. Первый удар пришёлся в грудь, Хаяси отлетел к стене, хрипло выдохнув, будто весь воздух вырвался из лёгких. Второй – в живот. Парень согнулся, кашляя, пальцы впились в деревянный пол. Третий – в челюсть. Голова мотнулась в сторону, из уголка рта потекла тонкая струйка крови. Каждый удар был точным, жёстким, без капли милосердия. Джотаро не видел парнишку в несколько раз меньше его самого. Он видел монстра, который посмел загнать Нориаки обратно в его персональный ад. – Я разорву тебя на куски! – рычал Джотаро. В это время Нориаки вёл свою борьбу. Внутреннюю. Не с врагом. Не со стендом. А с самим собой. Он сидел, привязанный к стулу, в пыльном полумраке чердака, но его тело будто исчезло. Остался только разум, запертый в ловушке воспоминаний: жар асфальта, смех детей, запах гари, одиночество. Он сопротивлялся, цеплялся за настоящее: за боль в запястьях от верёвок, за запах пыли, за далёкий гул музыки с бала внизу. Но кошмар был сильнее. Он шептал ему: «Ты один. Ты всегда был один. Никто не придёт». И тогда внутри что-то надломилось. Он перестал бороться. Вместо этого Нориаки посмотрел в лицо своему страху. – … я боюсь, – прошептал он, и в этом признании была вся его боль. – Не огня… Я боюсь… что никто не придёт. Что я останусь один… навсегда. Слова повисли в воздухе: голые, дрожащие, настоящие. И в этот момент что-то изменилось, потому что он не спрятал страх. Он не выгнал его. Он признал его как часть себя. Как ребёнка, которого он так долго стыдился. – Мне так жаль тебя, – прошептал он, обращаясь к напуганному ребёнку, который всё это время жил внутри него. – Ты не виноват. Ты заслуживал защиты. Ты заслуживал любви… И в этот миг тьма начала отступать, потому что он перестал верить, что заслуживает быть в нём. Он глубоко вздохнул впервые за долгое время. Trick or Treat больше не имел власти над Какёином, как и его собственный страх. – Джоджо… – раздался тихий, дрожащий голос Нориаки, но Куджо уже ничего не слышал. Его разум был затоплен кровью, гневом и жаждой возмездия. – Джотаро! – крикнул Нориаки громче, но брюнет даже не дрогнул. И тогда до него дошло: ещё мгновение и случится непоправимое. Не просто смерть Хаяси, а падение Джотаро в ту самую тьму, из которой он когда-то вылез. Он сорвался со стула, несмотря на боль: острую и жгучую в обожжённых ладонях. Верёвки, ещё недавно казавшиеся неразрывными, лопнули, будто почувствовали его решимость. Он побежал неуклюже, пошатываясь, как тогда, в детстве, бежал сквозь дым и пламя к тем, кто так и не пришёл. Джотаро занёс кулак для последнего удара, мышцы напряглись, время замедлилось. Нориаки бросился вперёд, прямо под удар. – ДЖОТАРО! — закричал он, и в этом крике было всё: любовь, страх, прощение. Удар пришёлся в него. Кулак Джотаро врезался в грудь Нориаки с такой силой, что воздух вырвался из лёгких, рёбра хрустнули, и он отлетел назад, ударившись о стул, который рассыпался под ним. Джотаро замер, его рука всё ещё была поднята. В глазах стоял ужас. – Нориаки?.. – прошептал Куджо, голос дрожал, он бросился к нему, упал на колени, схватил за плечи. – Нориаки! Открой глаза! Пожалуйста… Нориаки медленно приоткрыл веки. Взгляд был слабым, но ясным. – Ты… вернулся… – прохрипел он, и в уголках губ мелькнула улыбка. – Мой Джоджо… – Дурак! – вырвалось у Джотаро, его душили слёзы, которые он не позволял себе выпустить годами. – Зачем ты… зачем ты подставил себя?! – Потому что… – Нориаки с трудом поднял руку и коснулся его щеки. – Ты… мой якорь… И я… не позволю тебе утонуть… Джотаро прижал Нориаки к себе так крепко, будто мог вдохнуть в него жизнь. И впервые за всю свою жизнь заплакал. За их спинами Хаяси сидел неподвижно, прижавшись к стене, с разбитой губой и дрожью в коленях. Он смотрел не с ненавистью, не с завистью, а с тихим, растерянным пониманием, будто впервые в жизни увидел то, что всегда искал, но не знал, как назвать. Он видел, как Джотаро: сильный, грозный, способный разнести всё на своём пути, дрожит в объятиях того, кого любит. Как Нориаки: израненный, обожжённый, сломленный кошмаром, всё равно бросается под удар, лишь бы спасти другого от падения. И в этот момент что-то треснуло внутри него: не как удар, а как таяние льда, сковывающего сердце годами. Он понял. Настоящая сила не в мести. Не в том, чтобы заставить других чувствовать твою боль. А в том, чтобы принять свою боль и, несмотря на неё, остаться человеком. В том, чтобы ради кого-то стать лучше, чем ты есть. Даже если тебя никто не просил. Даже если никто не заметит. Хаяси опустил глаза на свои руки и впервые за долгое время не почувствовал себя монстром. Он почувствовал себя ребёнком, который ещё может научиться...

***

Через пару недель после Хэллоуинского бала в Академии Спидвагона жизнь медленно возвращалась в привычное русло. Студенты ходили на лекции, тренировались в саду, а в столовой снова подавали тыквенный пирог. Нориаки лежал на кровати в своей комнате, укутанный в мягкий плед, с тремя пачками вишнёвых леденцов на груди для «восстановления нервной системы», как сам он заявил Джотаро. Он присматривал за ним всё это время, потому что красноволосый терпеть не мог больниц. А пока Куджо был на тренировке или на занятиях, за Нориаки по очереди присматривали друзья. Утром заходил Абдул и приносил травяной чай, проверял, не поднялась ли температура, и читал вслух лекции, чтобы Нориаки не отставал. Иногда он просто сидел молча, но его спокойное, тёплое, как солнечный свет присутствие само по себе было лекарством. Днём появлялся Польнарефф. Он приходил с фруктами, свежими новостями из академии и бесконечными историями о том, как он «почти» пригласил на свидание ту самую «‎единственную и неповторимую». А вечером всегда возвращался Джотаро: с пакетом из медпункта, его любимыми конфетами, сигаретой за ухом и… плюшевой тыквой? – Ты что, сохранил её?! – воскликнул Нориаки, пытаясь приподняться, но тут же поморщился от боли в рёбрах. – Я думал, что Абул всех их сжёг… – Ага, – буркнул Джотаро, аккуратно ставя тыкву на полку. – Решил оставить как напоминание. – О чём? – Нориаки поморщился, осторожно опускаясь обратно на подушки. Каждое движение давалось с трудом. А на его запястьях и кистях всё ещё виднелись свежие ожоги, покрытые тонким слоем заживляющей мази и бинтами – Абдул заботился о его ранах по утрам, а мазь готовил сам. – О том, – Джотаро сел на край кровати, не отводя взгляда, – что я чуть не убил единственного человека, который заставил меня разрыдаться перед врагом, как какого-то сопляка. Нориаки фыркнул и тут же закашлялся, схватившись за рёбра. – Эй! – выдохнул он, когда боль немного отпустила. – Вообще-то я спас тебя от убийства! Или ты думаешь, что я стал бы носить тебе сигареты в тюрьму? – Ты спас меня, – тихо повторил Джотаро. Его голос стал мягче. – А теперь лежи и не шевелись. У тебя три сломанных ребра, обожжены руки, и если ты ещё раз попытаешься встать без разрешения, я сам тебя привяжу к кровати. Он потянулся, поправил плед на плечах Нориаки и задел пальцем его подбородок. Нежно. Почти незаметно. Потом, будто невзначай, коснулся кончиками пальцев его обожжённой ладони: осторожно, как будто боялся причинить боль. – Больно? – спросил он, не глядя в глаза. – Терпимо, – ответил Нориаки, слабо улыбаясь. Джотаро наконец поднял взгляд. В нём были усталость, облегчение и что-то тёплое, что он редко позволял себе показывать. – Тогда обещай, – сказал он, – что в следующий раз, когда я потеряю голову… ты не будешь бросаться под удар. А просто крикнешь моё имя. Я всегда услышу. – В прошлый раз же не услышал. – парировал Нориаки, устраиваясь поудобнее. – Пришлось быть лисом, который бросился под фуру. Из-за этого у меня, кстати, сломаны рёбра, появились новые ожоги и Польнарефф, который каждые два часа достаёт меня своими любовными похождениями, а я даже уйти никуда не могу! Лежу тут как пленник! Джотаро смотрел на него молча. Потом вдруг усмехнулся: не насмешливо, а с той редкой, почти мальчишеской тёплотой, что появлялась только при нём. – Ты сам виноват, что выбрал меня. – сказал он, нежно целуя перебинтованные руки. Нориаки на мгновение замолчал, а потом тихо спросил: – А если я не смогу крикнуть? – Тогда я приду сам, – ответил Джотаро, не колебаясь. – Как и всегда до этого. – он наклонился и поцеловал его, только не в губы, а в висок, осторожно, будто боялся, что тот растворится от прикосновения. – А насчёт Польнареффа… — добавил он, отстраняясь, — скажи ему, что если он ещё раз упомянет свою «возлюбленную» при тебе, то я расскажу ей о существовании ещё как минимум пяти таких «возлюбленных». Нориаки рассмеялся и тут же закашлялся, схватившись за бок. – ‎Чёрт… – прохрипел он, но глаза смеялись. – Ты намеренно заставляешь меня страдать? – Нет, – серьёзно ответил Джотаро. – С этим, – он кивнул на плюшевую тыкву на полке, – мы уже разобрались. А теперь ты выздоравливаешь… Медленно. И под моим присмотром. Нориаки улыбнулся той самой улыбкой, что всегда заставляла Джотаро забывать про всё на свете. – Обещаю, – прошептал красноволосый. – Но только если ты перестанешь прятать мои любимые конфеты, прикрываясь этой глупой фразой про «промышленные масштабы уничтожения сладостей». ‎– Договорились, – Джотаро вздохнул, в голосе не было и капли раздражения, только смиренная, почти нежная покорность. И в тишине комнаты, среди запаха лекарств, книг и лёгкого дыма от далёких костров Хэллоуина, они оба знали: никакой стенд, никакой кошмар, никакая тьма… ничто не сравнится с той острой, леденящей болью, которую приносит мысль о потере друг друга. А значит они никогда не позволят этому случиться. Ни завтра. Ни через десять лет.