Часть 1
27 октября 2025 г., 14:40
На олимпийском отборе Петя старается максимально сосредоточиться на прокатах. От него ждут результата. Вся страна ждёт, никто другой за него эту квоту не вытянет. Нельзя облажаться. Петя не просто заковывает себя в этот долг то ли как в доспехи, то ли как в цепи — затягивает, как в корсет, вдоха лишнего не сделать.
Он знает о том, что творится в комментариях к новостям с самого момента объявления участников пекинского турнира. Глубоко не вникал, потому что лучше от этого не станет — ему и поверхностного взгляда хватило, чтобы понять, какие там царят настроения. В значительной части — скептические. недоверчивые. Петя не собирается вступать в споры на эту тему и отвечать на скользкие вопросы в интервью. Он полагает, что самым действенным здесь будет ответ делом: доказать, что он здесь не по ошибке, не по попустительству федры, не по блату. А для этого, считает он, нужно сделать всё, что от него ожидает федра, плюс сверх того — ещё немного эти ожидания превзойти.
Поэтому перед турниром и во время самого турнира Петя глубоко погружён в подготовку и замкнут на самого себя чуть более чем полностью. И никаких сигналов извне толком не замечает. Что, безусловно, хорошо — иначе он заметил бы раньше, и тогда вообще неизвестно, как пошёл и чем закончился бы турнир.
К тому, что его рост при четверных прыжках обращает на себя внимание зарубежных одиночников, он уже плюс-минус привык — были прецеденты — и теперь даже располагает некоторым количеством стандартных вежливых ответов в заначке. Да, сложно, но любой четверной прыжок — это по умолчанию не лёгкая прогулка. Нет, мистических «совершенно особых методик» нет. Нет, с коньками тоже проблем нет, у него не настолько огромный размер ноги, чтобы аж коньки делать приходилось под заказ. Лезвия трескаются? Как у всех, наверное, нет, не замечал, чтобы чаще. И так далее, и всё в таком духе. Вежливо, без лишних подробностей, уж тем более — без шокирующих откровений, но и без попыток отморозиться и не отвечать вообще. Этого обычно достаточно для того, чтобы удовлетворить любопытство окружающих, и этим набором Петя привычно пользуется и на пекинском катке, когда парочка ребят из экзотических фигурнокатательных стран начинает задавать вопросы.
Так что он отвечает почти машинально, одновременно думая чуть ли не о десятке параллельных насущных вещей сразу, более важных. И глубоко в беседу не вникает, и даже толком не сосредотачивается на том, с кем именно эту беседу ведёт. У него всё равно нет шансов выдать стратегический секрет или наоборот, нахамить на разрыв дипломатических отношений, так что можно позволить сказать самому себе, что это всё временно без разницы.
Он что-то уносит с собой с катка к концу дня. Какую-то невнятную, толком не осязаемую занозу внутри. Сейчас разбираться Пете некогда, это не к месту и не ко времени. Смутное нарывающее ощущение он решительно задвигает как можно глубже внутрь себя, откладывает до лучших времён. Ничего ему не сделается, подождёт пару дней.
И таких «заноз» у него за турнир почему-то набирается… ну, не то чтобы «много», но приличное число. Определённо больше, чем Петя мог бы ожидать. Как будто что-то пытается пробиться к нему сквозь турнир, сквозь выстроенную линию отчуждённой защиты. И никак не может пока, и всё это — лишь копит отложенный эффект. Тем важнее, думает Петя, держать оборону до конца, не позволять непонятным пока ощущениям нахлынуть сейчас, иначе есть риск всё запороть после такого хорошего первого дня турнира. Потом. Всё потом.
Конечно, он не робот и не может полностью просто отключиться на два дня. Помимо «заноз», которые он нацеплял невесть где, есть и ещё проблемы. Он накаляется изнутри от напряжения, которое в том числе накручивает сам себе, это естественно. И в первый соревновательный день это напряжение едва не прорывается из него нервным смехом после короткой программы, когда он сидит в кике и ждёт оценок. А оценки-то откровенно хорошие. Девяносто три балла, это больше того, что пророчили в некоторых чатах, да и вообще, после долгого перерыва, с нулевой репутацией на международной арене, это очень хорошо. И только важнее становится задача не развалиться, не ошибиться нигде. Петя старательно давит вскипающий в груди неуместный смех — он уверен, что на трансляции всё равно что-то такое заметно, но вроде ничего совсем уж неприличного, — и так и не позволяет себе ничего шире улыбки.
Хорошо. Теперь второй день в том же духе, и будет отлично.
Произвольная сложнее. В ней пять четверных, это что по домашним меркам, что на мировой арене пока ещё не самый частый контент. В Пекине Петя один с такой жирной заявкой — оттого особенно хочется с ней справиться, особенно нужно сосредоточиться на том, что он делает и как планирует выступить.
Планирует-то Петя, естественно, чтобы всё было начисто, чтобы безупречно. В реальности оказывается вовсе не так хорошо. Его подводит сперва квадлутц, а следом и тройной тоже — не прямо совсем подводит, оба прыжка получается как-то вытащить без некрасивых падений, но ключевое слово как-то. Весьма так себе, если быть честным, оба лутца получаются на неприятные минусы. Не такие внушительные, как могли бы быть из-за падений, но всё равно, надо стараться и такого не допускать, в настоящей напряжённой борьбе и такие оплошности угробят его шансы на медаль. Сейчас же, по счастью, и такого проката хватает, чтобы безоговорочно доминировать в турнирной таблице. Петя зачем-то машинально высчитывает разницу между первым и вторым местом — зачем? чем это знание ему сейчас поможет? очевидно, что ничем, но до сих пор ещё напряжённому мозгу нужно чем-то себя занять, куда-то это напряжение деть, — и выбирается из кика, чувствуя, что его наконец-то начинает понемногу отпускать, что впервые за эти дни можно выдохнуть и окончательно расслабиться.
Он не очень разбирается в том, как здесь устроены коридоры, а ещё конкретно сейчас не вполне понимает, куда несут его ноги, окрылённый эйфорией от удачного дебюта в сезоне, и в итоге едва не убредает куда-то совсем не в ту сторону. Его останавливает лёгкая рука, поймавшая за локоть.
— Не туда, — говорит подошедший сзади Донован и доброжелательно улыбается. — Призёрам пока вообще надо остаться, нам угрожают публичным подиумом примерно прямо сейчас.
Петя смотрит на него во все глаза. Его немедленно начинает колоть в самую душу: шаг за шагом, фрагмент за фрагментом до него постепенно доходит.
Точно. Донован был одним из тех, кто подходил на катке с вопросами про рост и четверные. У него хороший, разборчивый английский и приятная манера смягчать некоторые звуки, которую Пете почему-то хочется описать так, словно сквозь чеканный гранит английского пробивается весенняя трава. И смотрел Донован так, будто хотел коснуться, потрогать, убедиться, что человек перед ним — не мираж и не видение, а наяву. А теперь его ладонь у Пети на локте, и Донован не спешит убирать руку, словно проверяет границы на прочность, и Петя на удивление не ощущает это неприемлемым. Разве что самую малость. Донован весь какой-то отчасти невесомый, от него словно бы очень легко отмахнуться, как от бабочки на рукаве — и в то же время его, как ту самую яркую бабочку, не хочется спугнуть. Поэтому Петя позволяет. Ему кажется, что ничего вопиюще неприемлемого пока не происходит.
— Ладно. Тогда проводи меня туда, где велели оставаться, пожалуйста, — просит он. Донован кивает. С лёгкостью выпутывает Петю из лабиринта незнакомых поворотов и выводит обратно к катку, но немного с другой стороны, туда, где за бортиком можно слоняться бок о бок и готовиться к награждению.
Пока они идут, Петя рассматривает лопатки Донована, сейчас укрытые плотной белой олимпийкой. И непрошенное воспоминание — винтом в мозгу: он эту спину уже видел, только по-другому. Пялился на неё, пока стоял за занавесом, ждал, когда позовут на лёд последнюю разминку — и никак заметить не мог, во что его взгляд упирается, всё прыжки в голове прокручивал. Но запомнил на свою голову. У Донована на соревновательном костюме немало сетки — чёрной, мелкой, вызывающе прозрачной. И крутые бока сквозь неё проступают так… Пете неловко об этом думать, но он думает. Маняще, да. Как будто приглашают обнять.
В довершение катастрофы, у Донована светлое, располагающее к себе лицо, чудесная мимика и очень славная улыбка. И весь он какой-то тёплый и нежный, и даже на льду, в пылу проката этого не теряет. Это он тянет занозами в груди — его взгляды, улыбки, жесты, мягкое участие, выразительная гибкость, смуглая кожа под тёмной сеткой костюмов. В общем, хорошо, что Петя раньше был напрочь погружён в себя и ничего этого толком не осознавал. Иначе пропал бы, и отбором бы рисковал ой как сильно.
Он пропадает сейчас, но олимпийская путёвка уже в безопасности, поэтому всё не так плохо.
Перед награждением Петя успевает немного опомниться — ему настраиваться на торжественный лад, и Аделя за бортиком пытается уложить ему волосы как-нибудь поприличнее. Она не то чтобы преуспевает, но эти мелкие хлопоты отрезвляют, охлаждают, помогают прийти в себя. Ненадолго, впрочем. Пете ещё стоять на одном пьедестале с Донованом, а ещё чуть раньше — надо как-то пережить его вежливые объятия сразу за таким же вежливым рукопожатием. Они ощущаются неожиданно сокрушительными: Донован на несколько мгновений устраивает подбородок у Пети на плече едва ли не по-родному — очень невесомо, без откровенного давления, но всё равно, прикосновение явно теснее, чем предполагает обычная вежливость, а от лёгкого запаха кожи и пота вдруг подкруживается голова. Петя так и не может эту дурную голову в порядок привести, всё косится на Донована, пока они стоят на пьедестале. А тот рядом торжественный, неподвижный и красивый, как фарфоровая статуэтка, с застывшей на губах полуулыбкой, и кажется, даже не моргает. Боже. Пете кажется, всем зрителям сейчас даже сквозь музыку должен быть слышен треск, с которым у него крыша всё вернее отрывается от стропил.
С пьедестала Петя ретируется с позорной скоростью, совсем не торжественно спрыгивая с верхней ступеньки. Бежит не столько от Донована, сколько от себя самого, от давней проблемы, которая вдруг напоминает о себе так настойчиво и ярко. Но куда убежать, когда все ближайшие телодвижения намертво регламентированы? Им ещё вместе сидеть на пресске — там Донован облучает обаянием всех, кто не успевает уклониться, и часто повторяет, как рад выступать на одном льду с такими замечательным спортсменами, и у Пети в висках невыносимо зудит от того, как настойчиво в этой фразе ему слышится намёк. После пресски он предпринимает ещё одну попытку сбежать — но Донован успевает поймать его в коридоре.
— Можно личный вопрос? — спрашивает он. И так смотрит бархатными тёмными глазами из-под длинных ресниц, что в его зрачках заблудиться хочется. Петя усилием воли отмахивается от приятных фантазий, которые немедленно начинают сгущаться в мозгу, уставшем уже от бесконечного напряжения.
— Насколько личный? — Вероятно, не слишком. Они ведь толком не знакомы ещё, какие тут могут быть «личные вопросы». Так, поверхностное что-то.
— Максимально, — неожиданно твёрдо заявляет Донован в ответ. И лукаво глядит снизу вверх тёмными глазами, в которых из-за длинных ресниц почти не отражается свет: — Так можно?
У Пети вся кожа разом в мурашках от этого напористого «максимально».
— Да, давай, — зачем-то соглашается он. Хотя по-хорошему, надо уже здесь опустить шлагбаум, сказать, что ни на какие вопросы отвечать он не будет, и уйти.
Донован скользит взглядом по его лицу со странным, вызывающим жаром.
— Я заметил, как ты на меня смотришь, — заявляет он вдруг. И прямо спрашивает: — Нравлюсь? — А у Пети от этой прямоты, от наблюдательности Донована, чёрт бы его драл, язык прилипает к нёбу, а сердце проваливается в живот. По нему что, всё настолько очевидно? Но не может же он вывалиться из шкафа вот так, посреди первого же попавшегося коридора! Он вообще не хочет вываливаться из шкафа, если уж на то пошло. И делать этого не умеет, и не думает, что когда-нибудь овладеет этим скользким искусством. Донован тем временем без тени смущения продолжает: — Честно говоря, я на тебя смотрю примерно так же. Поэтому я подумал: может быть, ты хотел бы встретиться сегодня вечером?
От слова «встретиться» становится ещё хуже. Воображение немедленно дорисовывает что-то конфетно-букетное. Петя не позволяет себе здесь запутать самого себя и обмануться; разомкнув пересохшие от напряжения губы, он уточняет: — Зачем?
— Займёмся сексом, — всё так же прямо предлагает Донован. И блуждающим жарким взглядом мажет Петю уже всего, с ног до головы: — На тебя смотреть горячо. Я бы на тебя запрыгнул. Объездил бы тебя как следует. Пока звёзды с неба сыпаться не начнут. Ну, или сам выберешь позу, которая больше нравится, если захочешь. Интересно?
Это в каком-то смысле хорошо, что он сейчас так прямолинеен: об его прямоту все лишние мысли разбиваются вдребезги. Петя отшатывается, мотая головой.
— Нет. Нет, не интересно, — отказывается он. — Это вообще, блин, как? Ты что, ходишь и всем подряд это предлагаешь? — Паноптикум какой-то. Голова кругом идёт. Не должно так быть, это неправильно. У Пети в голове не укладывается, что можно вот так просто. Вот так откровенно. Он привык, что всегда сложно, что нужно скрытно, что лучше десять раз всё взвесить перед тем, как рискнуть открыться — вдруг он откроется не тому и его постыдная тайна уплывёт, станет всем известна. А Донован — вот так, легко, без малейшей скрытности. Уму непостижимо.
— Ну отчего же? Не всем. Только тем, кто мне нравится, — невозмутимо поправляет Донован. И ободряюще касается Петиной руки: — Эй, не смотри на меня в таком ужасе. Если ты не готов или вообще в таком не заинтересован — ничего страшного, это нормально. Я понимаю. Так… спрашиваю в надежде на удачу. Да — чудесно, нет — что ж, не повезло мне. В этот раз не повезло, получается. Ничего. Бывает. — Он улыбается, но в улыбке Пете чудится горькая трещинка.
А ещё в ней столько нежности, что почему-то становится нечем дышать.
— Как у тебя это всё просто звучит, — бормочет Петя, всё так же ощущая себя растерянным.
Донован едва уловимо пожимает плечами.
— Ну, мне нравится секс. И новые впечатления. Вот так после соревнований можно получить и то, и другое, — говорит он всё с той же обжигающей прямотой, от которой что-то скребёт за рёбрами и щёки начинают гореть. — Всё по обоюдному согласию, так что вреда я, кажется, никому причинять не должен. У тебя есть с этим проблема?
Да. У Пети есть с этим проблема. Его понемногу гложет зависть. Так попросту нечестно: пока он сам мучительно давит в себе тайные желания, пытается оторвать их от себя, как что-то больное, тёмное, уродливое, — Донован с возмутительной лёгкостью предлагает сделать их явными. И тревожит его, кажется, разве только то, что может не получиться затащить Петю в постель.
И пока Петя хмурится и пыхтит — Донован, не получив ответа, начинает нервничать.
— Я обидел тебя? — тревожно спрашивает он. И снова касается Петиной руки — прикосновение совсем простое, мимолётное, но теперь у него на удивление совсем другая тональность. В этот раз оно кажется Пете пугливым, каким-то… дрожащим, что ли. — Прости! Я не хотел. Ничего такого не имел в виду. То, что я начал о тебе фантазировать, не значит, что ты как-то так выглядишь, или ведёшь себя, или даёшь поводы… Просто ты привлекательный и понравился мне, вот и всё. Прости ещё раз. Что, делаю хуже разговорами? Всё, умолкаю.
О да, он делает хуже. У Пети щёки пылают так, что на них яичницу можно жарить до углей.
— Уйди, пожалуйста. Со своими разговорами вместе, — сдавленно просит он. И не хочет знать никаких больше подробностей о том, что там Донована привлекает и что он себе фантазирует. Петя и без этого уже услышал в разы больше, чем хотел бы.
— Ухожу, — мгновенно соглашается Донован. Ещё раз пристыженно просит прощения и испаряется.
Но занозы с собой, к сожалению, не забирает. Наоборот, оставляет Пете в мозгу ещё одну.
Петя изо всех сил старается не поддаваться дурману. Не думать о том, как и что было бы с Донованом и насколько бы это могло ему понравиться. Не дразнить самого себя несбыточными мечтами, которые наверняка всколыхнутся, если дать слабину и позволить раздразнить себя удовольствием. А о том, что удовольствие будет, Петя думает как-то даже автоматически, без тени сомнения. Хоть он и старается сдерживать барахтающиеся внутри бестолковые чувства — Донован очевидно кажется ему привлекательным, и нужно признать это перед собой хотя бы для того, чтобы понимать степень опасности.
Это всё как будто так легко разложить — опасность, сложность, неуместность, столько очевидных минусов, что и раздумывать должно быть нечего. Идея плохая, без вариантов. Петя очевидно не должен к ней склоняться — а он всё равно капля за каплей склоняется, уступает разгорающемуся в груди соблазну. Ему стыдно за самого себя, но его возмущённое «да как так можно» с позорной скоростью превращается в мечтательное «а вот бы попробовать». Стыд и тихий ужас.
Чем дальше, тем сложнее становится не думать о Доноване, как о злосчастной белой обезьяне. Здесь, конечно, дело усугубляет то, что дома у Пети уже давно ничего не было, его личная жизнь стерильна и, по сути, жизни лишена. Поэтому теперь в памяти проплывает то неприличное и почему-то чарующее в своей прямоте предложение, то нежный завиток волос на смуглой шее, который Петя успел заметить на свою беду, то бока, едва прикрытые чёрной сеткой. И каждое новое воспоминание ощущается всё жарче, понемногу раскаляет изнутри.
Опасно оставаться наедине с этими мыслями и позволять им понемногу усугублять дело. Следует как-нибудь отвлечься. И поэтому Петя сам наскоро придумывает ещё одну экскурсию по Пекину, раз время позволяет, сам старательно навязывает её Веронике Анатольевне как хорошую идею — и получает «добро». Это прекрасно. Значит, есть чем забить день до отлёта. Вообще, Петя надеется, что забить получится ещё и вечер тоже, и вообще прогулка по городу съест как можно больше времени, а на тоскливую дрочку в одиночестве останется как можно меньше. А завтра он вообще отсюда улетит, и всё кончится.
Или, возможно, не кончится, но тогда с этим надо будет просто смириться, потому что наделать глупостей не получится уже физически.
Петя верит в этот нехитрый план, считает его очень хорошим. Он быстро собирается, спешит на встречу с тренерами — и уже почти выходит из отеля на улицу, когда вдруг в холле замечает краем глаза знакомое лицо.
Это Донован. Стоит поодаль, болтает о чём-то с парнем из Франции. Светится нежнейшей улыбкой. Как будто договаривается.
Петю вдруг прожигает этой мыслью. Ну да. Наверняка то предложение было нисколько не эксклюзивным. Слишком уж легко Донован его произнёс; он, похоже, нередко так делает. Возможно, он прямо сейчас готовится сделать это не эксклюзивное предложение по новой. И если это так — тогда он вот-вот ускользнёт. Вместе со своей мягкой улыбкой, с вечным чарующе счастливым выражением лица, с плавными движениями, с длинными чёрными ресницами, с бархатными тёмными глазами, в которых отблески света выглядят похожими на звёзды в южном ночном небе. Отдаст всё это совсем другому человеку, а про Петю забудет напрочь, как про мелкую ошибку. У Пети, когда он думает обо всём этом, по жилам пробегает ревность, горячая и голодная. И вместо того, чтобы выйти наконец на улицу и забыть обо всём, он уступает вызревшему внутри притяжению, разворачивается и бросается обратно.
— Можно тебя на минуту? — окликает он. Донован вскидывает на него глаза, несколько мгновений смотрит ласково и вместе с тем нечитаемо — у него всё время такой ласковый-ласковый взгляд, ничего по нему не разобрать, — а потом кивает. Коротко извиняется перед французом и шагает к Пете. Позволяет перехватить себя за локоть и оттащить чуть дальше, так, чтобы никому больше было их не слышно. Он как будто вообще не боится того, что теоретически может произойти дальше, доверяет безоглядно.
— По поводу того, что ты говорил сегодня, — вполголоса напоминает Петя. — Скажи, ты… по-прежнему хотел бы запрыгнуть на меня?
За нечитаемой ровной ласковостью в глазах Донована проступают искры интереса.
— Я бы с удовольствием, — легко признаёт он. — Я ведь уже сказал, что ты очень привлекательный. Даже горячий. За пару часов ничего не изменилось. Ты передумал?
— Передумал, — признаёт Петя. И надеется, что со стороны он выглядит не очень покрасневшим от того, с какой бесстыдной прямотой Донован делает ему комплименты — в сочетании с тёплым, почти влюблённым взглядом это производит убийственное впечатление. — Так что если ты ещё в настроении, то и я согласен.
Господи. Куда же он лезет.
Улыбка Донована вдруг расцветает как-то по-особенному, словно в ней появляется ещё более тёплый свет.
— Хорошо. Тогда приходи вечером. Буду тебя ждать, — говорит Донован. И вдруг берёт Петю за руку так, словно это очень обыденный жест, нежно отстукивает указательным пальцем три цифры у Пети на запястье, возле самой линии пульса: — Один — четыре — три. Это номер моей комнаты.
Петя невольно сглатывает.
— Я запомню, — соглашается он враз севшим голосом. Донован откровенно заигрывает — и всё-таки в его лице, в глазах, в улыбке есть что-то чарующее. Что-то, что Петя очень хочет считать искренним. Настоящим.
Он договаривается с Донованом, что придёт к нему часам к восьми, и на том уходит из отеля. И даже думает, что нет нужды записывать номер комнаты — прикосновение тёплых пальцев, очень невинное внешне, ощутилось вызывающе откровенным и до сих пор как будто продолжает гореть на запястье. Петя полагает, что в ближайшие несколько часов воспоминания об этом его не оставят.
Кое-как он заставляет себя временно выкинуть из головы опасные мысли, сосредоточиться на ожидающей впереди прогулке, не портить её провокационными фантазиями. Всё равно они с Донованом договорились на вполне определённое время, и приступить к запланированному быстрее не получится. Благо, у Пети нет проблем с самоконтролем — заметных, во всяком случае. Он честно полностью переключается на прогулку, не менее честно наслаждается ею, делает фото и просит разок-другой снять его самого, и всё идёт хорошо, спокойно. Ни дать ни взять — стандартная экскурсия по достопримечательностям, ничего лишнего.
Снова пробудиться волнению Петя позволяет только много позже, когда на город опускается вечер, а прогулка начинает зримо заворачивать обратно к отелю. Тогда в голове начинают всплывать вопросы — а шаткая расплывчатая договорённость не даёт на них никаких ответов. Должен ли Петя принести с собой что-нибудь? Ну, очевидно, являться с пустыми руками как будто некрасиво — но что тогда? Что не окажется неуместным и подойдёт к ожидающему впереди очень фривольному вечеру, который по-хорошему и свиданием-то назвать нельзя? У Пети ускользающе малый опыт и никакого внятного понимания. Сомневаясь на каждом шагу, он всё-таки делает выбор, покупает бутылку вина — хоть бы оказалось приличным — и колеблется, размышляя, стоит ли ему ещё приобрести, так сказать, стратегический запас для вечера. Наверное, с этим можно не торопиться. В конце концов, в случае нужды сбегать в аптеку будет делом десяти минут. Оставшееся время Петя тратит на то, чтобы принять душ, наскоро высушить волосы и отыскать в чемодане чистую футболку.
Это не свидание. Но Петя загоняется как для свидания, со всей возможной ответственностью. Вероятно, это для него плохо кончится.
Один — четыре — три.
Боже, почему так сердце стучит.
Донован открывает на стук почти сразу же. И улыбается ослепительно — так, будто очень рад Петю видеть, и смотрит так же. Подкупает до невероятного. Пете приходится делать над собой огромные усилия, чтобы не поверить этим глазам сразу же, не поддаться эмоциям, которых не должно быть, не провалиться в совсем безнадёжное болото.
— Проходи, — приглашает Донован, отступая от порога. И с любопытством бросает взгляд на бутылку у Пети в руке: — Ого. Ты настроен серьёзно, да?
— Только не смейся, — просит Петя. Быть осмеянным с порога ему не хочется совершенно: это не только уничтожит любой настрой, но и по самооценке проедется как серпом.
— Я не смеюсь, — отзывается Донован. Иногда в его текучих тёплых интонациях очень сложно уловить перемены — но сейчас Пете кажется, что голос Донована становится серьёзнее, когда он добавляет: — Просто удивляюсь. Но ценю. Очень. Да заходи же!
Его отношение успокаивает. Петя наконец переступает порог, закрывает за собой дверь и передаёт Доновану бутылку.
— Вообще я обычно так не делаю, — обозначает он сразу, считая, что чем раньше сможет дать Доновану полный честный расклад, тем лучше. — Можешь считать меня новичком в такого рода… скоростных свиданиях. Поэтому скажи: мы могли бы сперва немного поговорить? Если тебе так комфортно, конечно.
— Тебе проще начать прелюдию настолько издалека? — мягко шутит Донован. Весь он какой-то чарующе мягкий, от него даже колкости звучат не обидно. Тем более, что с колкостями он на этом заканчивает и кивает вполне серьёзно: — Можем, конечно. Я не против. Музыку включить?
— Да, давай.
Им приходится немного повозиться с принесённой бутылкой — штопора нет, так что Петя просто проталкивает пробку в горлышко. И вменяемых стаканов тоже нет. Донован предлагает из-за этого не переживать и так из горлышка и пить.
— Я в любом случае никому не расскажу, — добавляет он. И ресницами трепещет как-то так… словно делает тонкий намёк. В намёках Петя не силён. Он просто, без изысков соглашается.
Они вдвоём сидят на кровати Донована, поочерёдно передают друг другу бутылку и разговаривают — сперва осторожно, потом смелее, задают друг другу малозначимые вопросы о родных городах, обсуждают какие-то мелочи с соревнований. Из динамика телефона мурлыкает музыка, что-то лирическое и нежное, и с каждой минутой атмосфера в комнате становится всё легче, а расстояние ощущается всё более незначительным. Вино сильно кислит, но это кажется не таким важным, как прикосновения губ к горлышку бутылки, ощущающиеся чередой отложенных поцелуев. Ещё, ещё, ещё — и в очередной раз Петя тянется уже к самому Доновану. Проскальзывает пальцами по тёплой щеке, чуть надавливает, заставляя повернуться сильнее, наклоняется к губам.
На контрасте прикосновение кажется почти что сладким. Поцелуй выходит неглубокий, очень поверхностный — Донован едва приоткрывает рот навстречу, но не отталкивает. Позволяет. Петя нежит осторожной лаской его верхнюю губу, потом нижнюю и снова верхнюю, мягко исследует границы дозволенного и отстраняется, пока не успел сделать чего-нибудь лишнего. Хотя отстраняться в эти мгновения как раз не хочется. Наоборот, тянет черпать ласку снова и снова, пить её, пока не одёрнут, не оттолкнут, не прогонят.
Донован смотрит с горячим блеском в глазах.
— Ты делаешь это так? — заинтересованно уточняет он.
— Я вообще редко что-то подобное делаю, говорю же. Не знаю, как сейчас принято, — напоминает Петя. — Если ошибаюсь, просто поправь. Мне перестать?
Всё с тем же горячим взглядом Донован качает головой.
— Нет. Напротив, — жарко возражает он. Просит: — Дай мне секунду, — отворачивается, чтобы оставить бутылку на прикроватной тумбочке, и снова всем телом подаётся к Пете.
На этот раз он сам позволяет и навязывает больше, сам сильнее размыкает губы, дразнит раскалёнными прикосновениями языка. Петя затягивает его к себе на колени, продолжает целовать настойчивее, глубже, откровеннее. Сразу лезет обеими руками под футболку, сжимает ладонями горячие бока — так, как затаённо хочется ещё с утра. Донован пропускает короткий возбуждённый вздох, которым Пете опаляет губы, ёрзает, прижимаясь теснее. Пальцы чуть гудят от того, что наконец можно трогать, безоглядно прикасаться, не опасаясь возражений. Петя ведёт ладонями выше, медленно перебирает рёбра, смакуя каждый сантиметр горячей кожи, подбирается к острым лопаткам. На льду Донован выглядит таким лёгким, словно у него за плечами могут в любой момент распахнуться крылья. И сейчас Петя чувствует себя так, будто ему дозволено ощупать основание этих крыльев. Кончики пальцев покалывает, и жарко от с трудом сдерживаемого возбуждения. Понемногу сгорая, Петя стягивает с Донована футболку окончательно.
Он красивый. Очень смуглый, и Петины руки на фоне его плеч кажутся светлыми, несмотря на сохранившийся ещё летний загар. Стройный, но не тонкий, изящный, но не хрупкий, он ощущается очень гармонично сложенным — и весь, вместе с этой гармоничностью, сейчас у Пети в руках, доступный и открытый почти нараспашку. Петя отрывается от тёплых губ, влекомый желанием узнать Донована лучше, изучить на вкус гибкую шею, линии ключиц и уязвимую ямочку между ними; жадно целует, рискуя оставить следы, лижет, отпечатывая влажные дорожки на смуглой коже. Захлёбывается вкусом и теплом.
Над ухом слышится чудесный сдавленный стон.
— Я не думал, что ты будешь таким, — слабо выдыхает Донован. Скользит руками по Петиным плечам и шее, зарывается пальцами в волосы, мягко оттягивает пряди. По его голосу не удаётся уловить, как понимать это замечание. Он расстроен? Разочарован? Или наоборот, доволен?
— В каком смысле? — уточняет Петя и непроизвольно крепче сжимает объятия — ему страшно упустить. До страшного хорошо в этом коконе уединения; он очень не хочет ошибиться, испортить всё, толком не начав. И потому особенно важно сейчас разобраться в этом осколочном выдохе Донована, понять, в чём и почему Петя оказался не таким, исправиться, пока не стало поздно. — Я делаю неправильно? Тебе не нравится?
Донован дёргает его за футболку, горстями загребая ткань.
— Хорошо. Всё хорошо, — твердит он почти ожесточённо. Отшвыривает Петину футболку в сторону, скользит по обнажённой коже ласковыми ладонями. У Пети мурашки от каждого прикосновения. Да, Господи, да, он каждой минутой, каждой секундой этого вечера наслаждается и ни на миг не жалеет, что решился прийти.
Он пожалеет потом, когда будет упрекать самого себя за то, что позволил себе очароваться и слишком увлечься. Но сейчас как будто всё идеально.
— Ты очень красивый, — сообщает ему Донован задыхающимся шёпотом. Приникает к Пете с ещё более жаркой лаской, оставляет череду влажных поцелуев на плечах и груди. Откровенно изучает его, как карту, кое-где прижимается так, словно хочет выжечь на коже отпечаток губ.
— Не думал, что это важно, — чуть неловко бормочет Петя. Давится вздохом, когда ладонь Донована дотрагивается до его возбуждения сквозь джинсы, несдержанно дёргает бёдрами навстречу. И борется с желанием поймать ладонью темноволосый затылок, направить ниже — всё как будто идёт очень хорошо, и не хочется спугнуть происходящее даже малейшей попыткой принуждения. Но Донован уже и без того сам соскальзывает вниз. Расстёгивает молнию на Петиных джинсах, открывает молнию, бережно ведёт кончиками тёплых пальцев вдоль линии белья.
— Важно? Нет. Но хочу ли я сделать тебе комплимент? Определённо, — объясняет он и джинсы тянет вниз вместе с бельём. А Петя дыхание задерживает, как мальчишка нецелованный.
Глупо, что он так волнуется. Глупо, что позволяет себе увлечься эмоциями, которых при случайном перепихоне и возникать-то не должно. Просто Петя на кой-то чёрт додумывает, тонет в тепле, которое сейчас захлёстывает как цунами, ищет в кажущихся очень нежными прикосновениях то, чего там, вероятно, нет и не было никогда.
— Размер мне нравится, — ласково отмечает Донован тем временем. Проводит рукой по уже твёрдому члену; затем, склонившись ниже, вторит прикосновению ещё и губами. Согревает дыханием чувствительную головку. Мокро проскальзывает по стволу горячим языком. Он словно постепенно подкрадывается, дразнит и изводит медленно нарастающей лаской. Играет. Заигрывает. Неважно. Петя не может сдержать стона, когда его член наконец оказывается у Донована во рту. Влажный жар окружает тесно и хорошо, мягко сжимает; приятно натирает, когда Донован начинает двигать головой. По телу волнами расходится удовольствие, горячее, пульсирующее, и Петя, не сдерживаясь, стонет громче. Так слышно? Его услышат? Плевать. Мир сужается до пределов этой комнаты, до границ кровати со сбившимся покрывалом. До восхитительного рта, снова и снова дарящего ласку, от которой понемногу плавится позвоночник. Донован то пропускает за щеку, то берёт глубже в горло, то бережно дразнит уретру языком — и то и дело вскидывает глаза, пытливо смотрит из-под длинных ресниц, словно проверяет, что нравится Пете больше. Петя полуслепо гладит его по голове, беспорядочно ворошит тёмные волосы. Горит. С каждой секундой всё ближе к тому, чтобы сгореть дотла.
Рано.
Кое-как сфокусировавшись на этой мысли, Петя берёт Донована за подбородок, так бережно, как только может, тянет, заставляя поднять голову.
— У тебя потрясающий рот, — говорит он ласково. — Но ты обещал мне кое-что другое, помнишь?
Донован, слегка запыхавшийся, с мокрыми губами, смотрит снизу вверх и необъяснимо дрожит.
— Конечно. Я готов! — кивает он. — Сейчас, дай мне секунду! — Тянется к тумбочке, грохоча, выдёргивает ящик. Даже не задерживается, чтобы снова закрыть; надрывает упаковку презерватива, ладонями ловко раскатывает его по Петиному члену и только после этого подрывается подняться с колен.
Он вдруг становится странно торопливым в эти мгновения, до суеты. Петя обхватывает его за пояс, притягивает к себе, зажимает в кольце объятий, пытаясь хоть немного успокоить.
— Что ты? Не спеши так, — уговаривает он. — У нас ещё много времени. Я никуда не сбегу. Останусь хоть до утра, если ты захочешь.
Донован что-то горячо отвечает, сбиваясь вдруг, кажется, на испанский. Петя ни слова не понимает.
— Я останусь так долго, как ты захочешь. Как ты скажешь, — повторяет он. Гладит Донована по спине, целует в подрагивающий живот. — Что ты, ну? Всё в порядке?
После лёгкой паузы Донован кивает.
— Да, да, конечно. Прости, что-то я… всё хорошо, — частит он. Кладёт тёплую ладонь Пете на затылок, медленно путается пальцами в волосах. Думая, что улавливает и понимает намёк, Петя целует ещё и ещё. Выцеловывает и гладит языком уязвимо тонкую кожу над подвздошными косточками, вопросительно ныряет пальцами под резинку штанов. И, не встретив ни одного возражения, стягивает их, а следом и бельё.
Он готов вернуть ласку и тоже взять в рот, как следует постараться, хоть и отдаёт себе отчёт в том, что его навыки явно скромнее. Но Донован не оставляет ему такой возможности — он уже снова седлает Петины бёдра. Обнажённый, гибкий, смуглый. Кажущийся чуть глянцевым в свете прикроватной лампы. Петя пожирает его взглядом, старается каждое мгновение впитать, каждое движение, каждый жест.
Он будет помнить. Если это всё, что останется у него от сегодняшней ночи, — он ни за что не забудет.
Донован сам обнимает его лицо ладонями, сам первый целует в губы, глубоко и пронзительно. Отрывается, чтобы снова прошептать что-то на незнакомом языке, целует ещё раз. Петя виновато шепчет ему между поцелуев: — Я не понимаю тебя, прости. — У него в груди дрожит ничем не обоснованное ощущение, что он в эти мгновения упускает что-то важное, может быть, даже ключевое. Стараясь заполнить вдруг возникшую трещину, он настойчиво ласкает Донована, гладит-гладит-гладит горячую кожу всюду, где только дотягивается… и вдруг натыкается на что-то не совсем понятное между крепких ягодиц. Что-то твёрдое, нагретое теплом тела.
— Я только говорил, что очень тебя хочу, — объясняет Донован. Звучит как будто не совсем так, как в первый раз, немного по-иному. Но Петя объясняет себе это тем, что пришлось переводить и повторять, только и всего, и доверяет. Донован тем временем продолжает: — Ну же, доставай эту штуку. Я готов.
Петя осторожно подцепляет гладкие края — понятно, чёрт побери, это пробка — и тянет наружу.
— Ты что, весь вечер с ней сидел? — чуть запоздало догадывается он.
— Ну я же ждал тебя. Готовился, — рвано объясняет Донован. И нетерпеливо ёрзает: — Давай. Скорее. Прошу.
Петя вытягивает пробку, скользкую от смазки, до конца и роняет её на пол. Крепко сжимает бёдра Донована, притягивает ближе к себе, осторожно направляет. Под грохот крови в висках он видит, а потом и чувствует, как Донован неторопливо опускается. Покачивает бёдрами, устраиваясь удобнее, опирается Пете на плечи, приподнимается, чтобы опуститься обратно до конца — снова, снова, снова. Каждое его движение обжигает, ярким горячим всполохом прокатывает по телу вспышку наслаждения. Петя непроизвольно жмурится от того, как сладко по жилам растекается удовольствие, рассматривает Донована сквозь полуопущенные ресницы. Красивый. Притягательный. И наверняка знает, как оставаться желанным и в эти, мгновения, уже отдаваясь — как выгнуться, откинуть голову, показывая шею, мимолётно прикусить губу. Петя убеждён, что всё это — отрепетированные движения, не раз и не два отработанные на таких вот случайных встречах. Только вот это убеждение ничуть не помогает не очаровываться, не спасает. Петя ловит ритм торопливых движений, поддаёт бёдрами навстречу и спешит раствориться в жарком единении.
Он уже почти забыл, как это — не торопливая дрочка, а разделённая близость, тело, кратко отданное в дар. В этом плане у Пети, зажатого рамками неуместности и сдержанной осторожности, вообще редко когда и мало что было. И теперь он захлёбывается этой близостью, задыхается жаром, кратко сходит с ума — настолько, что даже искренне чувствует себя влюблённым. Донован в эти мгновения кажется ему совершенным, его руки, сжавшиеся на плечах — как ещё одна связь, теснее соединяющая тела. С ним хорошо. Великолепно. Пьяняще. Петя обнимает Донована настойчивее, жмёт к себе до предельного тесно, до шлепка, натягивает в самом пошлом смысле этого слова.
Донован отзывчиво вскрикивает. Крепче сжимает пальцы у Пети на плечах, сбивается на стон, задыхается какими-то словами. От Пети и эта фраза ускользает — но ему кажется, что он разбирает в этом стоне что-то похожее на своё имя, на поощрение. Да ещё Донован звучит совершенно восхитительно звучит, его реакция на особенно глубокий толчок ласкает и дразнит слух. Поэтому Петя повторяет. Откидывается назад, опирается спиной на стену, чтобы было удобнее, цепко держит смуглые бёдра, вталкивается в Донована сильнее — ещё, ещё, ещё. И снова слышит невыразимо пошлые шлепки, перемешанные с восхитительными стонами, и сам громко, несдержанно стонет в ответ.
Донован движется на нём всё тяжелее, словно тело перестаёт его слушаться. Запрокидывает голову, плачуще выдыхает в потолок — ah, Pedro, Dios mio, — содрогается, сжимаясь теснее. У Пети в глазах светлеет от остро пронизывающего удовольствия. Петя тянет Донована на себя — он уже тающий и очень послушный, совсем не сопротивляющийся, — прижимает к себе, втирается в горячее тело судорожными мелкими движениями. Донован крупно содрогается, стонет, срываясь в вой. Петя беспорядочно целует его распахнутые в непрерывном стоне губы и сам захлёбывается вскипающими в горле звуками в сладком предвкушении оргазма.
Он ещё какое-то время не отпускает Донована после того, как всё заканчивается, продолжает прижимать к себе, гладит губами разгорячённое смуглое плечо. Ему нравится, как Донован обессиленно льнёт к нему, как скользит пальцами по влажной коже снова и снова, никак не в силах зацепиться, удержать свои руки. Как загнанно и влажно дышит Пете в шею, как ещё продолжает туго обхватывать собой, не спеша подниматься. В этих мгновениях всё чудесно. Всё идеально. Петя старательно впитывает их, сберегает в памяти — и думает, что отдельные фрагменты этого вечера приснятся ему ещё не раз и не два, долго не оставят в покое. У Пети давно не было ничего настолько яркого; может быть, не было никогда. Конечно, он запомнит. Кажется, у него теперь нет шансов забыть.
— Потрясающе, — бормочет Донован. Нежно добавляет: — Спасибо, — и всё-таки поднимается, позволяя уже постепенно обмякающему Пете выскользнуть из него, сползает вбок, садится рядом, тоже привалившись спиной к стенке.
— Спасибо и тебе, — отзывается Петя. Ему даже сейчас нравится всё — сидеть рядом, соприкасаться голыми плечами, иногда задерживать дыхание, чтобы слышать рядом сбитые вдохи и выдохи Донована, тёплые, постепенно успокаивающиеся. Хорошо. Единственное, что слегка тревожит — выражение лица Донована. Петя как будто замечает некое напряжение, когда поглядывает на него. И не находит ничего лучше, чем спросить прямо: — Тебя что-то беспокоит?
Донован неопределённо поводит плечами.
— Обычно это всё не так, — бесхитростно сознаётся он вдруг. — Быстрее. Проще. Я потому и готовлюсь сразу — ну, чтобы не тянуть лишнего. С тобой получилось совсем по-другому. Неожиданно.
Петя представляет себе это «быстрее» и «проще», для которого Донован заранее растягивает себя и наполняет смазкой, и ему рисуется что-то механическое совсем. Настолько, что даже смутно подташнивать начинает. Нужно было так? Донован пытался сказать об этом? Все поцелуи и попытки приласкать были лишними? Но почему тогда было не сказать об этом прямо?
— Тебе нравится, когда быстрее? Без сложностей? — уточняет Петя. И надеется, что всё-таки он понял не совсем правильно и Донован пытается сказать не это. И вовсе не имеет в виду, что нечего руками лишний раз трогать, а с губами вообще не стоит лезть.
— Да, вполне. Это приятно, — кивает Донован. И, чуть помолчав, повторяет: — Сегодня вышло… совсем по-другому.
У Пети, кажется, уже колотая рана внутри от этих колющих не так, по-другому.
— Сейчас было неприятно? — напряжённо уточняет он и никак сопоставить это не может с тем, как Донован звучал и выглядел, с тем, как он, казалось, самозабвенно отдавался. Неужели только казалось? — Ты недоволен? Разочарован?
— Да нет же! Я совсем не это пытаюсь сказать! — мотает головой Донован. — Я ничего плохого не имею в виду. Опыт с тобой не похож на всё то, что у меня было раньше. И мне нравится. Вот и всё. — Он немного молчит, потом спрашивает: — Ты говорил, что можешь остаться. Побудешь ещё?
Этот вопрос успокаивает сильнее всего прочего. Если Донован не только не спешит скорее свернуть вечер, но и сам просит о продолжении — значит, вероятно, действительно всё хорошо и это не попытка скрыть разочарование под вежливостью.
— Побуду, — соглашается Петя.
Они по очереди идут в душ, потом Донован переключает плейлист на телефоне — разницы особо не слышно, в новом плейлисте что-то примерно такое же, нежно мурлычущее, — и они снова оказываются сидящими рядом на кровати, как в начале вечера. Только теперь оба обнажены, и Донован без стеснения подсаживается ближе, касается коленом Петиного колена и смотрит как будто с особенным теплом.
Пете хочется коснуться его, взять за руку или обнять.
Он боится обмануться розовой иллюзией, которая до сих пор не развеялась вопреки тому, что в душе он окатил себя ледяной водой, и потому осторожничает.
— Если в Милане вдруг захочешь повторить — обращайся. Я буду только за, — чуть неловко говорит Петя, не зная, чем ещё заполнить паузу, о чём завязать разговор.
Донован смотрит на него с ласковым удивлением:
— О! Ты уже строишь планы на Милан?
— Почему нет? Мне кажется, у нас большие шансы там встретиться. Так что планы не такие уж и пустые.
— Да, это справедливо, — соглашается Донован. Пару секунд молчит, потом переспрашивает: — Значит, увидимся в Милане? Чудесно. Договорились.
— Вот так просто?
— Конечно. Почему нет?
Петя затрудняется подобрать слова, чтобы объяснить, что его резануло в этом обещании, данном вдруг так легко.
— Ну, вдруг тебя в Милане больше заинтересует кто-то другой, — осторожно, медленно начинает он. — Не хочу отбирать у тебя возможности. У меня и права-то на это нет.
Донован придвигается ближе, так, что теперь упирается в Петю бедром. И смотрит с неожиданной пронзительностью.
— В такое я не верю, — говорит он просто и прямо.
Петя отводит взгляд. Он вдруг чувствует себя так, словно забрёл на территорию, на которой и ноги-то его никогда раньше не было. И обнаруживает, что не знает, как ему реагировать и что с этим делать.
Не получив ответа, Донован начинает беспокойно ёрзать. Дотрагивается до Петиного плеча, но почти сразу убирает руку. Отодвигается немного, но тут же придвигается обратно. И вдруг прижимается весь, цепляется за Петю как утопающий, прячет лицо у него в волосах.
— Ты другой, — говорит он, опять вонзает в Петю это осточертевшее за сегодня уже слово. И только сейчас наконец-то объясняет: — Когда я зову несерьёзно потрахаться без обязательств, со мной так и поступают. А ты сегодня весь вечер ведёшь себя так, будто это всё что-то значит. Будто между нами и правда что-то есть.
В его голосе нет упрёка, он просто констатирует факт. Но у Пети всё равно сердце делает неуютный кульбит в груди. Чёрт. Точно. Он своим поведением заставил Донована сомневаться в том, что их маленький уговор вообще соблюдается, вот что всё это время было не так.
— У меня… сложности в этом плане, — говорит Петя, старается объясниться как может. — Редко получается хоть что-то хоть с кем-нибудь. И поэтому, наверное, я любую связь автоматически воспринимаю как шанс. Прости.
И ещё — если уж быть честным до конца хотя бы перед самим собой — похоже, Донован ему всё-таки нравится. Но в этом Петя не готов признаваться вслух. Он не уверен, что от этого станет лучше.
Почему ты всё ещё так близко?
Донован не отодвигается ни на сантиметр. Он всё так же тесно льнёт к Пете, прячет лицо в изгибе его шеи, шевелит волосы тёплым дыханием. Обнимает. Есть странный уют в том, как смыкаются его ладони у Пети на груди. И пауза, повисшая в комнате, странным образом не неловкая. Тёплая. Петя готов остаться в этой паузе до утра. Есть в ней… что-то вроде надежды.
Петя ощупью находит ладонь Донована у себя на груди, накрывает своей ладонью. И, кажется, провоцирует что-то этим прикосновением — потому что Донован вдруг, встрепенувшись, приподнимает голову.
— Знаешь, — говорит он с неожиданной простой прямотой, — а я никогда столько за один вечер не целовался. Меня никогда столько за один вечер не целовали. Даже губы до сих пор горят. И не только губы, если честно.
Петя медлит, не уверенный в том, что ответить. С Донованом он уже вообще ни в чём не уверен.
— Ты просишь меня больше так не делать? Или наоборот, намекаешь на то, что хотел бы продолжения? — уточняет он.
Донован трётся щекой о его плечо — а Петя позорище безвольное, Петю даже от этой простой ласки снова начинает вести.
— Я прошу, — выдох еле слышный, осторожный, пугливый, — прошу тебя продолжать. Если ты не против.
— Мы вроде договорились на встречу без обязательств, — напоминает Петя. — Тебе не кажется, что то, что ты пытаешься сделать сейчас, уже немного чересчур?
Донован замирает.
— Ну, всегда ведь можно договориться заново. Если мы оба согласны, — осторожно замечает он. И его голос уязвимо вздрагивает: — Или… я неправильно тебя понял? Ты не хочешь?
— Не хочу чего? — напрягается Петя. Господи. Этот вечер всё вернее слетает с катушек и идёт не туда, куда рисовалось изначально. — Ты что-то предлагаешь?
— На что согласен ты? — встречно спрашивает Донован.
Они на месте топчутся, и это уже ерунда какая-то.
— Мы сейчас так общаемся вопросами, что я уже не понимаю, о чём речь, — сознаётся Петя.
Он ждёт хоть каких-нибудь объяснений. Но вместо этого Донован грустнеет, чуть сутулится, и тепло в его лице начинает гаснуть, словно втягивается вглубь тёмных глаз, пропадая из виду.
— О, тогда не обращай внимания. Забудь, — говорит он. И снова тянется к тумбочке: — Тут осталось ещё вино, будешь?
Пете сдавливает грудь. Как будто за бестолковой игрой в вопросы он только что упустил нечто важное.
— Буду, — решительно соглашается он. Впереди ещё целая ночь. Может, у них будет шанс подобраться к этой теме ещё раз.
Он наверняка и об этом завтра пожалеет. Но опять, опять, опять — поочерёдные прикосновения к горлышку бутылки, влажное эхо тёплых губ на стекле. И Пете кажется, что ещё немного, и можно снова провалиться туда, где только что обоим было хорошо, поймать, пленить это хорошо, сохранить его.
— Когда всё это закончится, я буду по тебе скучать, — вслух говорит Петя. Позволяет себе уронить это откровение, бросает его, как монетку в фонтан в надежде на чудо.
— Да, — чуть рассеянно соглашается Донован. — Всё это… закончится. Конечно. Всё рано или поздно заканчивается.
— И иногда это очень жаль, — замечает Петя. — Знаешь, некоторые моменты хочется удержать подольше. Может, даже навсегда. — Он выдерживает паузу, не дожидается никакой реакции и с нажимом добавляет: — Например, такие, как сегодня.
— М, ты имеешь в виду награждение?
Петя уверен, что невозможно так нарочито не понимать, о чём речь, так демонстративно ошибаться. Ему кажется, что теперь Донован ждёт шага навстречу после своей первой неудачной попытки, теперь ищет протянутую руку вместо того, чтобы тянуться самому.
— Нет, я имею в виду кое-что другое, — возражает Петя. — Кое-что, что случилось гораздо позже. Вот прямо здесь, в этой комнате.
Донован вскидывает на него удивлённый взгляд.
— Ты меня путаешь, — говорит он. И улыбается — вроде бы ласково. Это приободряет. Внушает надежду.
— Я сам немного путаюсь, — признаётся Петя. И осторожно касается руки Донована: — Может, попробуем распутаться вместе?
Пауза. Потом Петя чувствует ответное лёгкое прикосновение. И Донован кивает: — Давай попробуем. С чего начнём?
Отлично. Сейчас.
— Предлагаю вот с этого, — говорит Петя. Наклоняется к Доновану и целует его.
Губы на губах — раскалённые, терпкие от только что выпитого вина. И дыхание едва не перехватывает от жара, и тихий удивлённый вскрик, который успевает издать Донован, оседает во рту странно и сладко. Петя настойчиво обнимает горячие плечи, навязывает поцелуй снова и снова, углубляет его — и чувствует, как вокруг шеи обвиваются обнимающие руки, и жадно льнёт к Доновану как пьяный.
Впрочем, почему «как». Он определённо немного пьян. А может, уже и не немного.
Только когда дыхание сбивается настолько, что его перестаёт хватать, Петя отрывается от губ Донована. И взволнованно смотрит в тёмные глаза, ищет в них что-то похожее на ту искру, что блестела в них раньше.
Ему кажется, что он видит.
— Ты опять? — шепчет Донован. Улыбается. Совсем не похоже, чтобы Петина настойчивость его задела — только если в хорошем смысле.
— Я опять, — соглашается Петя. — Ты ведь, кажется, сказал, что не против, чтобы я продолжал?
— Я не против. Но ты путаешь меня всё сильнее, — мягко жалуется Донован. — Я же спрашивал: чего ты хочешь? на что согласен? Ты не стал отвечать. А теперь вот это… О, или ты со всеми себя так ведёшь? Ты об этом пытался сказать? Всё это ничего не значит, да? — Он сыпет словами, не давая Пете и слова вставить, и продолжает торопливо говорить: — В любом случае, это не важно. Мне очень нравится этот вечер. И я хочу с тобой всё, что угодно. Всё, что ты желаешь. Даже если к утру всё растает, как дым, и никогда больше не повторится.
Петя целует его ещё раз, прерывая поток торопливых признаний.
— Я ведь уже сказал, что хочу удержать это, — напоминает он. — Тебя удержать. И если уж говорить о моих желаниях — то я хотел бы, чтобы это всё не растаяло. Чтобы продолжилось.
Теперь уже Донован прерывает его, касаясь губ кончиками пальцев.
— Извини за вопрос, — предупредительно говорит он. — Я сказал, что хочу с тобой всё, и от своих слов не отказываюсь, но мне важно понимать. Ты имеешь в виду секс — или что-то ещё?
Петя гладит его по шее, перебирает короткие волоски под затылком. Выдыхает в тёплую ладонь, всё ещё остающуюся у его губ: — Я имею в виду всё. Ты мне нравишься. Я бы хотел, чтобы между нами и правда была связь. Не только секс, но и… что-то ещё, да.
Донован охает.– Звучит чудесно, — шепчет он. — Да, чудесно. Мне очень нравится.
Петя обнимает его и чувствует, как в груди разгорается тепло. Эта попытка наверняка будет сложнее любой из предыдущих, ведь за пределами турниров между ними с Донованом будет бешеное расстояние и почти никаких шансов увидеться. Но Петя готов постараться, готов как угодно изворачиваться, чтобы это расстояние сократить и обойти.
Они увлечённо, беспорядочно ласкаются, нашёптывают друг другу бестолковые нежности — и оба пока старательно огибают вопрос разлуки и расстояния, откладывают его на потом. Бутылка, так и не отставленная в сторону, зачем-то периодически вклинивается между ними, стукает Петю то по плечу, то по рёбрам. И немного, на самом краю сознания раздражает.
— Да убери ты её уже, — не выдерживает Петя. Вытягивает бутылку из пальцев у посмеивающегося, шало сверкающего глазами Донована, ощупью возвращает её на тумбочку — и окунается в горячие объятия теперь уже с головой. Целует, прикусывает, прижимает к себе, беспардонно мнёт. И в какой-то момент чувствует, как обнимающие руки тянут за шею настойчивее, и послушно заваливается на кровать, подминая Донована под себя.
Близко. Жарко. Восхитительно до дрожи.
— Если мы ещё говорим о желаниях — я бы не отказался от повторения, — с вызовом шепчет Петя. — Может быть, ты…
— Хочу ли я тебя? Конечно, — Донован почти мурлычет. Он податливо распластывается под Петей, обнажённый, близкий и волнующий, смотрит с отчетливым жаром, блуждает ласковыми ладонями по коже и дразнит прикосновениями. — Хочешь прямо сейчас?
— Могу подождать, — говорит Петя и невольно сглатывает. Вообще-то, это будет сложно, когда Донован уже маняще распростёрт под ним и как будто готов уступить в любую секунду. Но Петя оптимистично рассчитывает, что он как-нибудь возьмёт себя в руки на некоторое время, если Донован попросит. — Ночь ещё впереди, да?
— Зачем же «впереди», мы ведь оба уже здесь, — шепчет Донован и учащённо дышит. — Сейчас, мне только надо чуть-чуть подготовиться… — Он приподнимается на локтях, изворачивается, тянется за смазкой к тому же ящику, из которого немногим раньше достал презерватив, и Петя едва успевает поймать его за запястье.
— Скажи… а можно, я сам? — чуть нерешительно просит он. Да, просьба смущающая. Возможно, даже не вполне уместная, если Донован предпочитает делать это самостоятельно. Но Пете кажется, что такая просьба несёт за собой больше сближения. Больше доверия. И того, и другого хочется, и то, и другое ощущается нужным для самой безумной в Петиной жизни попытки в отношения.
Донован смущённо улыбается.
— Ты правда хочешь? — спрашивает он. — Ну… ладно. Хорошо. Давай попробуем. — Он послушно передаёт Пете флакон, а сам снова откидывается на спину, отводит колено в сторону, открываясь. У Пети жгучая нежность растекается по жилам от этой готовности уступить.
— Я буду осторожен, обещаю, — заверяет он. И наклоняется, чтобы целовать ещё, чтобы снова осыпать неспешными ласками. У них ещё есть время. Не так много, как хотелось бы… но достаточно для того, чтобы не убегать друг от друга, чтобы забыться друг в друге.
Донован быстро загорается под ласками, подаётся навстречу с откровенной полупьяной нежностью. Пете нравится видеть его таким раскованным, нравится тешить себя мыслями, что это только с ним так, по-особенному, по-другому — как холодно звучало это определение поначалу и сколько жара в нём сейчас! Контраст такой, что голову кружит. Петя влажно вычерчивает языком линии вдоль умопомрачительных ключиц, оставляет бережный поцелуй в ямочке между ними — и спускается ниже.
Смазка приятно холодит пальцы и заставляет горячее тело под руками ощущаться совсем раскалённым. Донован чувствует что-то похожее? Его тоже возбуждает то, как сплетаются прохлада и жар? Петя прикасается ко входу, осторожно надавливает, проталкивает внутрь два пальца — и Донован охает, судорожно втягивая воздух.
— Хорошо. Всё хорошо, — тут же бормочет он. Улыбается.
— Только сразу говори, если сделаю больно, — просит Петя перед тем, как всё-таки продолжить. С бережной настойчивостью оглаживает горячие стенки изнутри, понемногу погружает пальцы глубже. Донован едва заметно ёрзает на пальцах, неосознанно сжимается время от времени. От того, как реагирует его тело, Петю бросает в пот. И хочется не церемониться, скорее взять то, что Донован так открыто ему доверяет и предлагает. Но Петя заставляет себя сдержаться — нет, здесь дело не только в его эгоистичном удовольствии. Им должно быть хорошо вдвоём, обоим, в этом смысл потрясающе тёплого пузыря, в котором они сегодня оказались вместе. Петя приказывает себе быть внимательным, лишний раз запрещает себе спешить. И продолжает неторопливо ласкать Донована изнутри и растягивать, наклоняется сильнее, чтобы поцеловать подрагивающий живот и маняще выступающие подвздошные косточки.
Потяжелевший, уже вставший член влажно мажет его по щеке, по подбородку. Петя раздумывает не дольше секунды перед тем, как податься ещё ближе и открыть рот.
Так ловко, как у Донована, у него и впрямь не получается — но он искренне старается, выдаёт максимум своих скромных умений, так, будто путёвку на Олимпиаду ему на самом деле надо зарабатывать здесь и сейчас, прямо в этой постели. И немного стыдно признаваться самому себе, что вообще-то ему очень нравится всё происходящее. Горячее податливое тело, пускающее его всё глубже, вкус кожи на языке, ощущающийся головокружительно интимным, — и сладкие сдавленные всхлипы над головой, от которых по спине и плечам бегут мурашки, а кровь закипает всё отчётливее, потому что Петя как будто улавливает собственное имя среди этих всхлипов.
В эти мгновения даже дико думать, что он мог отказаться. Загородиться своей подозрительностью, законопатиться, как моллюск в раковине, и не пойти навстречу. И тогда сейчас ничего бы не было. Был бы обычный умеренно унылый вечер в отеле, да и всё. А теперь… у Пети уже почти что искры перед глазами, и жар внутри бешеный. И от Донована он отрывается только для того, чтобы взять новый презерватив и снова жадно потянуться к смуглым бёдрам. Затягивает на себя, заводит длинные ноги себе на плечи. И бережно погружается в растянутое тело, жмурится от подступающего удовольствия.
В этот раз близость ощущается ещё ярче, ещё пронзительнее. Потому что теперь эмоции захлёстывают сильнее прежнего, и нет нужды сдерживать их — они с Донованом не случайные, не мимоходом, это связь, пусть с ней и будет сложно. Пете искренне кажется, что в эти мгновения он испытывает что-то, уже близкое к страсти, близкое к влюблённости — и позволяет этим чувствам захватить его, прорастать в нём всё сильнее.
Может, он ошибается и просто путает с влюблённостью удовольствие, которое приносит секс, — он слышал, что такое бывает. Но стоит кинуть даже мимолётный взгляд на Донована, и сомнения мгновенно плавятся, теряя силу. Разметавшийся на кровати Донован выглядит потрясающе красивым и запредельно открытым. Его дыхание учащённое, потяжелевшее; он упирается плечами в матрац, старательно подмахивает, пропускает один звенящий стон за другим — и Петя стонет в ответ, крепче сжимая его бёдра. Наслаждение обжигает снова и снова, катится жаркими волнами вдоль позвоночника, раскаляет кожу, мышцы, кости; раскаляет полностью, и в собственном теле становится душно и влажно.
Он, возможно позволяет себе лишнее, когда в конце наваливается на Донована сильнее, вталкивается внутрь торопливее, бесцеремоннее. Подступающим оргазмом Петю почти что выжигает изнутри. Он кончает, давясь полными наслаждения вскриками, и какое-то время просто беспорядочно гладит обмякшего Донована по ногам и бокам, позволяет удовольствию немного схлынуть и старается хоть немного отдышаться — по ощущениям, такой ночной гонки у него ещё никогда не было.
— Ты чудо, — выдыхает он с расслабленной нежностью. И даже не сразу соображает, что забыл говорить на английском, что эти слова, получается, ушли в никуда.
— Я не понимаю, что ты говоришь, — замечает Донован. — Но звучит как что-то очень ласковое. Могу принять за комплимент?
Нет. Не совсем в никуда, получается. Петя сконфуженно смеётся. Стягивает презерватив, помогает Доновану вытянуться на кровати и сам ложится рядом.
— Я говорю, что ты чудо, — охотно переводит он и тянется обнять. Ему до странного нравится ощущать, какое тело Донована влажное от испарины, а живот и вовсе мокрый и скользкий от семени; Петя пачкается в нём ладонью без малейшей брезгливости. Хорошо. Всё, что сейчас происходит, — всё хорошо. Или… ладно, может, не всё, может, есть оговорки. Чуть запоздало Петя уточняет: — У тебя всё хорошо? Я не перестарался?
— Ничуть. Всё отлично, — нежно отвечает Донован. Он с лёгкостью подаётся навстречу, устраивает голову у Пети на плече, умножая уют посткоитальных обнимашек многократно. И едва заметно хмурится: — Разве что мышцы, кажется, немного… Ничего. Бывает иногда. Это не страшно. Не трогать какое-то время, и пройдёт.
Но Петя всё равно немедленно принимает это на свой счёт. В конце концов, это ведь он здесь только что исступлённо долбился в Донована, не умея удержаться.
— Прости, — виновато говорит он и целует Донована во влажный висок. — Мне надо было быть аккуратнее.
— Нет, нет, дело не в тебе, — мотает головой Донован, возит встрёпанными волосами Пете по подбородку. — Говорю же, бывает иногда. Ничего ужасного.
Петя не хочет думать о том, что значит это «иногда». Вместо этого он концентрируется на другом: значит, Донована сегодня лучше не трогать, стоит дать ему отдохнуть, успокоить как-нибудь своё либидо.
— Я неправильно делаю, да? — ни с того ни с сего вдруг спрашивает Донован. Петя глядит на него в недоумении, не понимая, о чём речь.
— Что ты имеешь в виду?
— Твоё имя. Я не так произношу, да? Как правильно? Научи меня.
Петя думает, что это трогательно.
Его, в принципе, всё устраивает и так. Но он не отказывается, охотно тратит несколько минут на то, чтобы научить Донована правильному произношению. Вернее, как «правильному»: хоть Донован и очень старается, он всё равно заметно смазывает окончание, и последняя гласная у него выходит своеобразная, можно даже сказать — необычная. Но это уже очень близко к тому, как, по идее, надо бы, и Пете очень нравится тепло в голосе Донована.
— У тебя отлично получается. Звучит чудесно, — ласково замечает он. Донован в ответ смущённо смотрит из-под длинных ресниц.
— Что, нравится, как я коверкаю твоё имя? Могу делать это в каждой фразе, только попроси, — игриво заявляет он.
Нет, в каждой фразе — это, пожалуй, перебор. Так можно уничтожить всё очарование. Хотя какая-то доля заманчивости в этом предложении и правда есть.
Лежать в обнимку с Донованом чудесно, но вскоре Петя всё же нехотя от него отрывается. Потому что надо бы уже добраться до душа. Донован его отпускает, но сам как будто следовать этому примеру не собирается: смутно сообщает, что «полежит ещё», и в сочетании с тем, что он говорил раньше, это создаёт впечатление, как будто отлёживаться и не вставать он собирается примерно до утра. Петя размышляет об этом, пока торопливо ополаскивается. Сперва думает, что неплохо бы притащить Донована сюда хоть на себе, чтобы он тоже мог умыться, ему ведь даже нужнее. Но потом в голову приходит другая идея, не хуже, а в чём-то, возможно, и лучше. В ванной для этого как раз достаточно полотенец. Петя намачивает одно из них под краном и возвращается в комнату.
В комнате у него на миг перехватывает дыхание, и он едва не забывает, зачем вообще пришёл. Потому что раскинувшийся на кровати Донован выглядит вопиюще притягательно. Встрёпанный, ещё в очевидном беспорядке после любви, с зацветающими кое-где на коже следами особенно настойчивых поцелуев, он лежит, закинув одну руку за голову и подогнув одно колено, отчего почему-то начинает выглядеть приглашающе открытым. Петя сглатывает и не сразу берёт себя в руки.
— Эту кровать неплохо бы огородить полицейской лентой. Выглядишь преступно соблазнительно, — замечает Петя. Подходит ближе и опускается возле кровати на одно колено.
Донован дарит ему долгую, тягучую улыбку.
— Ну, тогда и тебя нужно будет обмотать полицейской лентой за компанию. Ты тоже преступник, это ведь ты меня привёл в такое состояние, — нашёптывает он. Но быстро замолкает, прерывается с удивлённым восклицанием, когда Петя прикасается к нему мокрым полотенцем и начинает вытирать. Методично, бережно, ни сантиметра кожи не упуская, Петя движется от шеи к плечам и ниже. Донован смотрит на него широко раскрытыми глазами. И не сразу уточняет: — Но что ты делаешь?
— Забочусь о тебе, — прямо отвечает Петя. — Тебе неприятно?
— Ничуть. Нисколько. Наоборот, — мотает головой Донован. Рывком подаётся к Пете, обхватывает его за затылок, тянет к себе, жмётся губами к губам. Петя замирает, пойманный этим внезапным поцелуем, вязнет в нём без сопротивления. Какой-то части него хочется затянуть эту ночь до утра… и, если подумать, нет ни одной причины не сделать так. Еще какое-то время Петя целуется с Донованом увлечённо и бестолково; потом всё же заставляет себя оторваться и вернуться к тому, что он начал.
Теперь это чуть сложнее, потому что следы на коже у Донована успевают подсохнуть ещё сильнее. Пете приходится пару раз сбегать в ванную, чтобы выполоскать полотенце. Но в целом — ему скорее нравится стирать со смуглой кожи белёсые разводы, следы пота и поцелуев, смотреть, как на ней взамен проступает чистый влажный блеск. В какой-то момент он просит Донована перевернуться, точно так же вытирает его и со спины, проходится мокрым полотенцем везде, без стеснения, ничего не упуская. Донован послушен под руками, как тёплый пластилин, разогретый в ладонях: переворачивается, изгибается, чтобы Пете было удобнее, доверчиво открывает полный доступ к телу. Кажется, если сейчас подмять его под себя ещё раз, он позволит и это. Но Петя помнит лёгкую морщинку озабоченности между его бровей и совершенно не хочет, чтобы она становилась глубже.
— Позволишь остаться до утра? — спрашивает Петя, откладывая полотенце в сторону.
— Хочешь спать в обнимку? — игриво уточняет Донован.
— Точно. Именно это и хочу. Почти что мечтаю.
— О! Это серьёзно. Не могу отказать твоей мечте. Оставайся, конечно.
— Эй, ты что, хочешь сказать, тебе не понравится? — Наоборот. Говорю же: я хочу с тобой всё. Забирайся.
Петя только тратит ещё с минуту — нет, даже меньше — на то, чтобы всё-таки вернуть полотенце в ванную и возвращается почти бегом. Накидывает на Донована одеяло и сам проскальзывает туда же, в уютную тёплую темноту. Донован сразу же придвигается ближе, тычется острой коленкой в Петины колени, осторожно тянется, пытаясь устроить голову поближе к голове. Петя закидывает на него руку, гладит ладонью острые лопатки. Поначалу поза ощущается вымученной, неловкой. Но они не сдаются, продолжают ёрзать, притираясь друг к другу, и наконец, кажется, находят положение, в котором обоим удобно. И Петина рука обвивает плечи Донована легко и естественно, и горячее дыхание трепещет на щеке и подбородке как раз там, где нужно, и пугливые пальцы, скользящие по плечу и бережно тянущие за волосы, не раздражают, а ощущаются лаской.
— Такие длинные, — бормочет Донован, накручивая прядь на палец. — Ты долго растил?
— Ну, прилично. Пару лет потратил.
— Обалдеть. Красиво. Тебе идёт.
Петя млеет под этими тихими прикосновениями и совсем размякает от нехитрых комплиментов.
— Спасибо, — только и бормочет он, крепче прижимая Донована к себе.
Они действительно так и засыпают рядом, в обнимку. И утром просыпаются рывком под звонок Петиного будильника — телефон надрывается, забытый на полу в наскоро снятых джинсах, и найти его и выключить получается не сразу. Следом Петя машинально начинает одеваться — он уже видит по часам, что у него остаётся едва ли пару часов до отъезда, а ему ещё надо успеть собраться за это время, потому что за вчера он даже не начал.
Донован выползает из-под одеяла следом и смотрит вопросительно: — Уже уходишь?
— Ухожу, — признаёт очевидное Петя. — У меня сумка не собрана вообще, надо успеть с ней что-то сделать. Ну, вещи уложить.
Ему не нравится, как течёт этот утренний разговор. Как будто всё то, что было между ними ночью, уже остыло. Как будто они просто были пьяны, а теперь хмель выветрился, и вместе с ним улетучились жар и страсть. И в глазах у Донована всё отчётливее проступает хмурая тоска, искры в них словно пеплом подёргиваются.
Но ведь это неправда, вовсе не в хмеле дело! Да, они с Донованом были нетрезвы этим вечером — но ведь не настолько, чтобы не соображать, что они делают, чтобы давать обещания, не понимая их смысла! Во всяком случае, Петя готов ответить за себя — он в своих словах был искренним. Более чем.
— В Милане увидимся, да? Ты придёшь вот так? — напоминает тем временем Донован. Как будто за воздух, за тень цепляется. Нужно, нужно зацепиться, нельзя просто всё отпускать. Как бы ни давило утекающее время, Петя думает, что уж пять-десять минут ещё можно выкроить. Он садится на край кровати и притягивает Донована к себе, бесстыдно обнимает обнажённое тело, ещё уязвимо тёплое после сна.
— Обязательно приду. Буду очень ждать встречи. Каждый день о тебе буду думать, — горячо заверяет он. — Я всерьёз, правда. Хочу с тобой… наверное, встречаться, насколько это у нас получится.
На лице Донована расцветает улыбка — совсем такая же, как вчера. Яркая, жгучая. Радостная.
— Это взаимно, — соглашается он с тихой нежностью. — Как хорошо! Я боялся, вдруг утром кто-то из нас передумает. Но если получается, что нет… Чудесно. Я счастлив.
Все десять минут, которые Петя выделяет сам себе, он тратит на чуть бестолковые объятия, на попытку глубже впитать в память тёплый запах и вкус кожи, гладит губами обнажённые плечи и водит кончиком носа по шее. Донован в ответ трогает его так, словно тоже очень хочет запомнить, отпечатать на ладонях все прикосновения. И жадно смотрит, когда Петя наконец с усилием отрывается от него.
— Сейчас, постой ещё секунду, секунду всего, — просит Донован. Выбирается из кровати, находит в номере бумагу и ручку, торопливо пишет несколько букв — и отдаёт Пете листок с короткой надписью: — Вот, возьми. Это мой инстаграм. У тебя же есть? Напишешь мне?
— Обязательно, — горячо говорит Петя, принимает листок и прячет его в карман. Конечно, почему он сам первый не спросил? Нельзя просто ждать Милана, обязательно нужно так или иначе поддерживать связь, чтобы все их обещания не рассыпались в пыль во время разлуки. — Конечно, я буду писать, непременно! Обещаю!
— Буду ждать, — нежно говорит Донован. И звучит и смотрит так, что хочется немедленно снова прижать его к себе крепче прежнего и расцеловать. Петя с трудом удерживается от этого соблазна — он понимает, что тогда рискует не отлипнуть от Донована и кругом опоздать. Повторив свои пылкие обещания, он почти что выталкивает самого себя за дверь — собираться наконец.
Он всё же выкраивает ещё пять минут между сборов, чтобы сразу проверить этот канал связи. Петя пишет малозначительное дурацкое приветствие — а в ответ получает целую канонаду из восторженных смайликов, из сердечек в том числе. Может, оно отчасти и глупо, но смотреть на этот яркий парад влюблённости в окошке чата тепло и приятно. Петя с надеждой думает, что у их странных, дерзких, даже немного отчаянных отношений, может быть, всё-таки есть шанс.
Из Пекина он увозит с собой веру в лучшее и сладкие ожидания. И в кои-то веки — это касается не только спорта.
