Домой

Звон стучал в висках, чётко повторяя стуки его сердца. Быстрые и громкие. Его тело по-прежнему находилось в панике, но сознание было до странного спокойным. Почти идиллически спокойным. Такую умиротворённость точно не должен чувствовать человек, лежащий едва живой кучей посреди обломков зданий, ещё минуту назад стоявших вдоль улиц непреступной крепостью. Что ж… Крепость пала. В одно мгновение. Рухнуло всё. Он видел собственными глазами, как каменные стены сыпались, словно песочные замки. Как мощённая дорога под ногами пошла дрожью и разверзлась трещинами. О, Птица, он был уверен, что падает прямиком в ад. Несмотря на то, что всё прекратилось так же быстро, как и началось, воздух всё ещё сверкал пылью. Бетонная крошка заполняла лёгкие и оседала в горле. Хотелось закашляться, но едва хватало сил на то, чтобы просто дышать. Это казалось важным. Той хрупкой ниточкой, что позволяла ему продолжать жить. Вдох. Выдох. Привкус крови на языке и онемевшие губы. Вдох. Выдох. Боль. Жуткая боль, от которой чёрными пятнами шло и без того неясное зрение. Вдох. Попытка пошевелить хоть чем-то. Провальная. Выдох. Он чувствовал, как по щеке тихо скользит капля. Всего одна. Слёзы. Птица, он даже не мог вспомнить, когда вообще в последний раз плакал. Должно быть, он бредит. Звон не прекращался. Похожий на сирены военной тревоги. Как тогда, в Лондоне, охваченном паникой. Только на более высокой ноте. Как будто военные действия происходили прямо в его черепе. Верно. Его, похоже, оглушило, когда вся улица в одно мгновение рухнула ему под ноги. Вековые стены мнулись, словно бумага, под ладонями жуткого монстра, возомнившего себя Богом. Он помнил, как каменные плиты мостовой сомкнулись над его головой, и на миг в голове забилась мысль, что он больше никогда не увидит дневного света. Но вот он здесь. Смотрит, как пылинки медленно, почти убаюкивающе опускаются на землю вокруг него. Золотистые и сверкающие в тусклом свете солнца. Всё болело. Он не чувствовал ног. Но всё остальное буквально вопило от боли. Кажется, его придавило чем-то тяжёлым. Но он даже посмотреть не мог, не то что попытаться выбраться — тело не слушалось. Всё что оставалось — смотреть вперёд. Чувствуя, как мелкие бетонные осколки впиваются в щёку. Как липнут к вискам волосы. Краем глаза он заметил, как на плече расплывается алое пятно. Кровь. Он истекал кровью. Так вот… почему было так больно… Интересно, как там другие? Хью, Фиона, Бронвин, Эмма, Нур и Джейкоб. Оливия и Клэр. Миллиард и… Гораций… Гораций расстроится, если он не вернётся к резиденции Бентама. Вот идиот. Тот ведь даже обещание с него взял, что он вернётся. Как жаль, что… похоже, не выйдет… Кажется, ему отсюда уже ни за что не выбраться. Гораций всегда называл его пессимистом. А Енох всё отнекивался. Он реалист. Это мир пессимистичен. И сейчас он бы сказал то же самое. Так хочется… домой… За всё их нескончаемое и трудное путешествие он ни разу не хотел вернуться на Кэрнхолм. В родную петлю, когда-то ощущавшуюся тюрьмой. А сейчас… Всё бы отдал, лишь бы туда вернуться. Может, где-то там, в глубине тёмного подвала он нашёл бы себя. Того старого Еноха О’Коннора, возящегося с марионетками из глины, как будто в мире нет ничего интересней. Еноха О’Коннора, ещё не познавшего ужасов войны с самими Богами. Не лежащего без сил под руинами павшего мира. И где-то рядом точно находился бы Гораций. Тот самый Гораций, который изо дня в день ворчал, что все его рубашки скоро насквозь пропахнут формальдегидом, но всё равно продолжающий приходить прямо в жуткий и пугающий подвал. Просто, чтобы составить ему компанию. Енох слышит, как хрипнет дыхание. И вкус крови становится всё навязчивей. Это плохо… Не так он планировал провести свою наконец начавшуюся жизнь. Задыхаясь пылью, не в силах дёрнуть даже пальцем. Жалкое, должно быть, зрелище. Подниматель мёртвых, а даже живого себя поднять не в состоянии… Отчего-то становится смешно. Тихий смешок, дёрнувшийся за рёбрами, заставляет волну боли пройтись по всему телу, словно разряд электричества. И он почти силой заставляет себя заткнуться. Горацию эта шутка бы не понравилась… Он бы, наверное, опять назвал его каким-нибудь жутко замудрённым обзывательством, значения которого Енох бы так и не понял. Но всё равно бы оскорбился. И непременно съязвил бы что-нибудь в ответ. Что-то колкое, как он любит. Гораций кинул бы что-то следом. И всё снова стало бы хорошо. Интересно, предвидел ли Гораций такой конец для него? Он редко видел судьбу самых близких людей. А если бы и увидел, разве сумел бы что-то сделать? Может именно поэтому он и заставил его дать то глупое дурацкое обещание? И теперь, на пороге смерти Енох будет мучиться виной за то, что обещал вернуться, но не вернулся. Может это и был его коварный план? Месть за все те подколки. За десятилетия едкостей и издёвок? Ну уж нет. Гораций ни за что бы этого не признал, но Енох знал — ему нравились их мелкие перебранки. Иначе он бы не становился их инициатором так часто. Хочется домой. Нет, не в тот большой и шумный детский дом, где он провёл десятилетия похожих друг на друга дней. И даже не на Кэрнхолм, где всё так по-старому и знакомо. Хочется домой. Где не утихают споры, всюду преследуют проблемы. Где вечно сердитая Эмма, снова недовольная чьей-то выходкой. И Портман, пытающийся её успокоить. Где фанатичные восторженные вопли Милларда, открывшего что-то новое. Где вечно правильная Бронвин будет читать ему нравоучения, а Клэр пригрозит нажаловаться обо всём Птице, если он не послушает. Где всюду запах цветущего шиповника и монотонное гудение пчёл. Где смех, футбол допоздна, старые плёночные фильмы, осыпающиеся чёрно-белые фотоальбомы и музыка с древних как мир пластинок. Где Мисс Сапсан на ночь прочитает одну из Историй о Странных и пожелает им добрых снов. А после они с Горацием снова сбегут на холодный пляж посреди ночи, и тот будет рассказывать о своих чудаковатых снах. Или об одежде. Или о снах про одежду. Это неважно. О чём бы ни говорил Гораций, Енох будет слушать. Потому что Гораций — единственный, кого он готов слушать. И как давно он стал таким… мерзко сентиментальным? Так хочется к ним. Птицы, он даже готов снова заночевать прямо посреди леса, пока вокруг будут выть поисковые собаки. Или провести вечер в кочевом цыганском таборе. Или в библиотеке старины Бентама, забитой людьми так, что ступить некуда. Даже если всю ночь напролёт он под боком будет слышать, как Гораций сердито жалуется на нестихающий храп. Только бы с ними. Только бы дома. Ком в горле заставил его тяжело сглотнуть. И пепел, осевший на корне языка, вперемешку с цементной пылью, царапал глотку, словно наждачная бумага. Он закашлялся, корчась от боли и сжимая в агонии зубы. Если закричит — будет ещё хуже. Но тихий болезненный стон всё же вырвался против воли. Плывущим взглядом он заметил, как красное пятно на рубашке стало разрастаться быстрее. Только бы выжить. Разве ради такого конца он боролся? К чему были все эти испытания? Уж точно не для того, чтобы вот так бездарно умереть посреди поля битвы. Хотя… наверное, не так уж и бездарно? Его марионетки со своим делом справились. Он следил за битвой сотнями их глаз, сражался каждым вновь забившемся сердцем, десятками тел наваливался на врага. Он знает, что хорошо постарался. Но теперь он их не чувствует. Ни одного мертвеца, каждый из которых подчинялся бы ему. Наверное они сейчас, совсем как он, безжизненной кучей валяются среди обломков. Он их не чувствует. Не чувствует своего дара. Что-то ли похожее чувствовали те бедняги в лабораториях Крепости тварей? Подобное ли чувствует странный человек, у которого отняли его вторую — странную — душу? Не хотел бы он узнать… В попытках расслабиться, чтобы унять напряжённую боль, он заметил, как ускользает из без того неясное сознание. Зрение шло мутью. Тошнило. И лихорадило. Кожа щипела, испещрённая кровавыми ссадинами и царапинами. Ломило кости. Как будто его скелет хотел вырваться прочь из умирающего тела. Хотелось спать. И в тот же миг, едва глаза смыкались, мелькала страшная мысль — позволит глазам закрыться, и больше их не откроет. Засыпать было нельзя. Интересно, найдут ли его здесь вообще? Его определённо хватятся, когда война закончится. А она точно закончится. И только их победой. По-другому и быть не может. Ну? И какой из него после этого пессимист? Был бы здесь Гораций… Гораций… Именно его голос почему-то чудится ему сквозь мерзотнейший визг в ушах. И, кажется, зовёт его по имени. И именно его встрёпанный оборванный силуэт мерещится в клубах ещё не осевшей пыли. Вертит головой вокруг. Что-то ищет. И… кажется, находит… — Енох! Образ опускается прямо перед ним, споткнувшись на полпути и едва не упав. Так неуклюже. Изодранные рукава, подпаленные края пиджака, волосы в полнейшем беспорядке и пятна сажи на бледном лице. Разве настоящий Гораций позволил бы себе так выглядеть? — Эй? Ты слышишь меня? Енох? Слышишь? Напыщенный индюк. Вот что он хочет ответить. Потому что даже в таком виде Гораций умудряется выглядеть безупречно. Получается лишь слегка приоткрыть истрескавшиеся губы, и из горла рвётся хрип. — О Птица! Джейкоб! Бронвин! Он здесь! Взволнованный голос отдаётся в рёбрах вибрацией. Но это не вызывает боли. Даже наоборот. Разливается теплом по коже. Или может дело в тёплых руках, крепко сжимающих его немеющие пальцы и растирающие его ладони, словно надеются так вернуть к ним тепло жизни. — Ты держись, ладно? Ты только держись. Чья-то громоздкая тень падает ему на лицо, заслоняя мизерный свет блёклого солнца. Слышатся голоса. Разные на лад. Но он не может их разобрать. Мир качается. Кажется, его поднимают на руки. Должно быть, Бронвин. Зрение плывёт так сильно, что он уже не может разглядеть ничего, кроме мутных пятен. Тупая боль позлёт по позвоночнику. И вырывается сдавленным шипением сквозь зубы. Он пытается сохранять сознание, как только может. Но всё разрастается пульсирующим мраком. И только тихое «Всё хорошо, мы рядом» позволяет ему со спокойной душой забыться этой тьмой. Скоро он будет дома.