Случай как закономерность

— Ты позвонил мне… Казалось, слова были бесполезны. Смысл остался вне понимания. В одно ухо влетело, из другого вылетело. — Это чрезвычайная ситуация, я уже и сам вижу. Доктор, ты пойдешь со мной. В ответ — безынициативное мычание. Идея, пронзившая наконец застланный хмелем разум, не понравилась Рацио. Авантюрин лишь мельком оглядел бар, который стал мышеловкой для гения всея галактики, и остался в немом шоке. Обстановка была, мягко говоря, скромной. Из плюсов — начисто протертые стаканы. Из минусов — все остальное. Плохонький интерьер, затертые кресла, потерявшие цвет диваны, но все недостатки вполне сносно скрывал синий, плотный, въедливый неоновый свет. Наверняка в нем клиенты захлебывались, как в бездонном океане, и теряли ориентирные маячки. Решив пересчитать пустую посуду, Авантюрин бросил это дело после пятого бокала. И пока он тушевался и думал, как лучше поступить, Рацио спрятал лицо в сложенных руках и облокотился на барную стойку. Видимо, ему уже становилось дурно от выпитого. Из-за жалости у Авантюрина пересохло в горле. В его голове вдруг совершенно случайно возникла и исчезла глупая, ребяческая идея — он готов взять похмелье Рацио на себя, не ощутив прелести опьянения. Просто так, чтобы прикрыть спину, ведь для раздумий, математических расчетов, педагогической практики и прочих заумных вещей нужно много времени и сил… Все силы доктор растерял в бокалах ядреных алкогольных коктейлей. Это страннейшее, удивительнейшее зрелище, несравнимое с открытием новых видов крылатых лошадей. Вселенная бесконечна, и вариации событий неисчислимы, и все же Авантюрин был уверен, что он первый удостоен видеть доктора Рацио таким… человечно ослабевшим. Сдавшись гнету своих переживаний, доктор Рацио позволил себе побыть таким же, как и все остальные, оставить на несколько часов неутешительные мысли и крошечные осколки старых разочарований. У каждого человека, в какой бы галактике он ни проживал, все это находило отклик. Словно насмотревшись на прочих, Рацио решился на эксперимент и сделал свой разум не совсем уж чистым. Результат, с которым тяжело мириться с непривычки, сшиб его спесь. Поделом — иногда бывает полезно разгрузить голову до полной пустоты. Авантюрин начал ревновать сразу же, стоило ему понять, что доктор Рацио до чертиков пьян. Он оглянулся, проверив, чтобы никто не снял происходящее на телефон. Пусть Рацио не кричал, не буянил, отчего-то Авантюрин имел догадки, как сильно ему не понравится утром увидеть себя в новостной ленте. Звезда его полета слишком хрупка, чтобы пережить подобное. На высоте любое сердце станет ранимым… Так или иначе, действуя исключительно из ревности к эксклюзивным моментам жизни доктора Рацио, Авантюрин незаметно расплатился с барменом и приблизился к мужчине, что наслаждался полудремой. Выглядела эта скала разбитой, растерзанной бурей жизненных обстоятельств. Геройство Авантюрина, его готовность защищать, до этого дремавшая, отчаянно и очевидно вспыхнула в нем, как лесной пожар. Одно мешало. Доктор Рацио, казалось, не собирался в этот раз сотрудничать. Авантюрин попросил его подняться и последовать в номер отеля, но Рацио, даже не встрепенувшись и не раздражившись, оставался неподвижным и мирно отдыхающим. Со стороны было видно, что он почти спал. — Ну же, доктор… Поедем к вам, вы сможете отдохнуть там, где следует. Мягкая кровать, теплое одеяло, разве не чудесно? — начав говорить, Авантюрин еще не знал, чем закончить, но слова мигом нашлись. Конечно, его никогда не посещали мысли о постели доктора Рацио, он ни разу об этом не думал так уж подробно, чтобы знать, где он предпочитает спать. Для человека с характером вроде Рацио впору спать разве что в бочке. — Что думаете? — Авантюрин вновь попробовал воззвать к той части Рацио, что должна была оставаться хоть чуточку благоразумной. Однако же, похоже, доктор так изощрился в своем эксперименте, что и ее залил и заставил заткнуться. Тогда Авантюрин предпринял меру последнюю, просто стянув Рацио с места за руку. Ему пришлось изрядно постараться, чтобы поддерживать пьяного и неприспособленного, собственно, к этому пьянству мужчину и одновременно вызывать такси. Разумеется, следовало побыть с ним в машине, помочь дойти до машины. Слушая шумное дыхание и свист ноздрей, Авантюрин не преминул уколоть доктора, переборщившего с анастезией: — Видишь, как забавно выходит. Ты до последнего не хотел брать мой номер, но позвонил мне, когда напился… — и снова, открыв рот, Авантюрин сам не знал, что оттуда выскочит. Как только он договорил, стал думать над своими словами. Запоздало ему польстила вся эта ситуация. Рацио был смирным малым — вместо непотребств и хулиганства он мирно, прикрывая то и дело глаза, чтобы уснуть, опирался на Авантюрина, пытался бормотать, но шепот и иссохшая глотка так и не дали ему внятно связать мысли. Такси прибыло через минуту, без промедлений, без опозданий, однако минута эта была полна всяким настолько, что растянулась по ощущениям на целый час. Целый час ощущения, будто шлейф перегара окутывает и оказывается навязчивее, чем дорогущий парфюм. Для Авантюрина такие тяготы жизни — вообще не проблема. Прийти коллеге на помощь — плевое дело, особенно если коллега… — Садись, доктор. В салоне было тихо и темно. Авантюрин уже знал, что Рацио задремлет, и воспользовался этим. Никого не интересовал вид в окнах. Доктор сполз на сидении и сопел, а Авантюрин отмечал для себя, как тело Рацио красиво, когда потеряло осанку и натруженность. Ему так сидеть совершенно не шло, но видеть такое возможно не каждый день, значит, Авантюрин просто обязан ловить момент. Ловить свой шанс. В мозге уже застряла надоедливо-колючая остринка собственного смелого соображения. Номер, звонок, бормотание адреса. Наклюкавшись, кому Рацио хотел позвонить? Это произошло случайно или нарочно? Почему Авантюрин сорвался к нему так поздно вечером? Не знаю, не знаю, не знаю, — повторял сам себе Авантюрин, не забыв возгордиться из-за своей удачливости. Волшебно-чудесное стечение обстоятельств. Рацио, если и не хотел ему набирать, пальцем промахнулся. Авантюрин, намереваясь удрать в главный офис Корпорации, раздумал отправляться и отложил поездку на пару дней. Каждый его вдох сулил несказанное везение. Он мог бы поделиться им с тем, кому завтра точно будет нехорошо. Глядя на Рацио, который уже мучился и время от времени хмурил брови, порываясь подняться, Авантюрин просчитывал, как лучше следует поступить. Сейчас, когда Рацио вконец беспомощен и лишен памяти и воли. Сейчас, когда может всласть намолчаться… Бред его усталого сознания не мог остановить Авантюрина от соблазна просто любоваться его симпатичным лицом, уже не таким одухотворенным и не таким сердитым. Под светом проносящихся мимо машин и фонарей Рацио, приоткрыв сухие красные губы, был таким же фантазийным существом, как единороги несколько веков назад. Сейчас же их предостаточно, любых мастей и цветов, выбирай сколь угодно. Авантюрин, не взвешивая свое безрассудное решение, коснулся пальцев Рацио. В перчатках ему никак не удалось ощутить тепла чужой кожи или отдать свое. Рацио безропотно принял это — мыслями он был далеко, наверное, на каких-нибудь мягких Елисейских полях. Авантюрин посчитал это хорошим жестом поддержки: вот моя рука, я рядом, если что — просто сожми. И самому стало спокойнее. Рацио не исчезнет, как прежде исчезал со звоном будильника. Как настоящий джентльмен, Авантюрин помог Рацио выбраться из машины и расплатился за такси. Пустяки, мелочи, не стоит благодарности. — Где ключ-карта от твоего номера? — спросил он, носом почти коснувшись виска Рацио, отчего его самого обдало жаром, как от добротного ликера. — Там… — наконец, будто собрав достаточно сил, Рацио шарил по карману, ни разу не попав в него ладонью. Авантюрин быстро залез туда сам и снова возблагодарил свою удачу: повезло, что Рацио ничего не потерял и не выронил. Нужно было мило улыбнуться девушке за регистрационной стойкой, подмигнуть охраннику, косящемуся на пьяного, лишь бы отвести лишние взгляды от Рацио. При необходимости Авантюрин уже готов был соврать — нет, это не прославленный доктор всевозможных наук, который заселился у вас позавчера, чтобы посетить конференцию на следующей неделе. Нет, он не опасен и не причинит вреда. Нет, я его… приятель, не посторонний, он мне доверяет. Но путь был лишен препятствий, и они быстро оказались в номере. Стандарты и порядки Авантюрину не слишком нравились, особенно если дело касалось условий проживания. Где бы он ни находился, он оставлял после себя следы физического присутствия: как будто нарочно забывал зубные щетки, если приходилось переезжать, или халаты, или флаконы стоимостью в целое состояние, иногда нарочно проливал на подушки лосьоны с приторной отдушкой, лишь бы напомнить себе и остальным — я был здесь. Я был, есть и буду. Это несравнимо с теми следами, которые оставляют после себя ученые, этого не познать человеку, которого не пытались превратить в вещь, лишить прав и голоса, лишить того, что вверено было по праву рождения. Ученые и вскормленные привилегиями, лауреаты из учреждений оставляли и продолжают оставлять оттиск со своими именами на страницах толстенных книг. Авантюрин же пытался убедить себя и окружающих: я был, есть и буду. Несказанную льстивую радость ему доставляло читать свое имя, обретенное и выбранное им самим, в популярных новостных изданиях, слышать из уст людей и, самое банальное, видеть себя в зеркале. Это, пожалуй, странно. Остальные не поймут мотива оставлять золотые украшения, чтобы потом искали хозяина. Но это нормально. Люди путаются в сетях недопониманий каждый день… — М-м, — из размышлений, на которые натолкнул номер доктора, Авантюрина вырвал сам доктор. Авантюрин совершенно неожиданно для себя понял, что они остались наедине. Кровать была невероятно широкой, даже более, чем двуспальной. Вопреки аскетическим предпочтениям, доктор, как оказалось, любил комфорт и роскошь, если дело касалось отдыха. На прикроватной тумбе ничего необычного, что Авантюрин мог бы прибавить к досье Рацио — всего лишь несколько ручек, часы, терминал для записи голосовых сообщений и побрякушки. В Авантюрине вот-вот назревала еще одна давно забытая страсть. Страсть присвоения. Она была куда более гнусной, чем незатейливые привычки к растерянности и забывчивости. Порой Авантюрину пламенно хотелось что-нибудь сделать своим, самое сладостное, если это что-то становилось его собственностью вопреки желанию общественного мнения. Проще говоря, те ученые врачи, что писали книги долгие века, еще в далеком прошлом обозвали это клептоманией, однако Авантюрин не желал признавать себя подверженным таким низким желаниям. Опять же, повторял он сам себе, человек не поймет человека… — М-м-х, — вновь подавал голос Рацио, желавший поскорее провалиться в бессознание. Авантюрин, еще раз осмотревший номер, не придумал ничего лучше, как посадить доктора на кровать и попробовать предложить ему воды. Апартаменты состояли из двух комнат, ванной и туалета. Все, что нужно, по минимуму, но выполнено с шиком и вкусом. Обставлено так же. Авантюрин хватался взглядом за все, где читалось присутствие доктора. Им оброненный карандаш. Его рубашка на вешалке. О, его парфюм… Авантюрин запомнил название и бренд. Рацио закашлялся ненадолго, утер рот и разлепил глаза. Авантюрин, до этого пребывавший в праздном приподнятом настроении, слегка напрягся под его взглядом. Все еще пьяный, но уже вполне предприимчивый, чтобы идти на поводу каких-нибудь прихотей… Это неплохая возможность, но отвратительная реализация, если так подумать. Авантюрин уже нафантазировал себе однажды, как они вместе напьются и проведут веселую ночь без обязательств, но на корню загубленные мечты лишь сохранили их знакомство. Рацио ясно давал понять, что без обязательств просто не может жить. А вот без веселых ночей — вполне, черт возьми. Доктор резко поднялся и побрел в сторону ванной комнаты. Пришлось лишь наблюдать за ним, и Авантюрин, опасаясь за его состояние, пришел в восторг и улыбнулся, когда увидел, что опьянение не помешало Рацио вспомнить самую главную догмату — по приходе домой необходимо вымыть руки. Доктору тяжело было стоять, его тянуло прилечь, однако он стойко мылил ладони и терпеливо ждал, пока вода смоет пену. Стоило воззвать к эонам, чтобы запечатлели это мгновение во льдах времени на потеху будущих поколений… То есть, не на потеху, конечно же, а в качестве урока. Обтерев руки, доктор непреклонно отправился вон, нащупал под подушкой шелковую пижаму, и с опозданием Авантюрин понял, что его подопечный желает переодеться для отхода ко сну. Щекотливость ситуации состояла в том, что он не мог попасть руками в рукава. Осмотрев спину Рацио и вдоволь насладившись видом тугих мышц, Авантюрин пришел на помощь. И здесь, как он и предполагал, не обошлось без случайных касаний. О кожу Рацио он обжигался в своих фантазиях или пытался согреть ее, холодную, как мрамор. Азарт заполнил легкие. Легкое потряхивание рук выдавало в нем непривлекательное удовлетворение, настоящее наслаждение тем, что происходило. Что называется — пользование ситуацией. Прикасаясь к рукам, Авантюрин верно просчитал: ничего не будет, если его пальцы скользнут по плечам и лишь прощупают мускулатуру доктора. Внушительная работа над собой, колоссальная сила воли, отраженная в реальных, видимых, ощутимых результатах. Все в докторе несомненно впечатляло. Авантюрин тут же понял, что ему так хочется сделать своим. Доктор выглядел готовым на все. Его губы, смоченные несколькими глотками, как будто призывали, чтобы насытиться ласками. От него, правда, пахло не очень-то хорошо, Авантюрину не нравилось, но ведь вечер скоро кончится! К чему приличие, когда нет воли? К тому же, доктор просто чудесно справляется со своей задачей пытаться сохранить достоинство, однако усилие его было так непрочно… Взгляд Рацио не выражал ни согласия, ни сопротивления. В руках постороннего человека он впервые стал мягок, как воск. Быть в чьей-то власти и слабо осознавать это… Рацио бесцельно следил за тем, кто уже любовно и с особенным вниманием застегивал пуговицы на его пижаме. Авантюрину ничего не мешало расстегнуть или позже сорвать их при желании. — Ложись, доктор, ты почти храпишь, — Рацио немедленно послушался, и Авантюрин, благо Рацио уже не в состоянии был упорствовать, улегся к нему прямо в своем костюме. Со своими блестящими цепочками. Не умыв ни лица, ни рук, он с удовольствием наслаждался идеей, что под ним постельное белье пропитывается запахами его пота и парфюма. — Теперь ты намного сговорчивее. И, кстати, знаешь, когда ты молчишь, с тобой невероятно приятно болтать, — сказал Авантюрин. Он лежал напротив Рацио, рассматривая его лицо и не прикасаясь к нему. В нем уже зародилось что-то, что могло натолкнуть его на непоправимый шаг. И ему следовало лишь решиться, лишь уговорить себя, чтобы избавиться от искушения, поддавшись ему. Доктор отвечал негромким сопением. Улегшись на боку, он, казалось, лишь видел сон с посторонним человеком в своей кровати. — В следующую нашу встречу, когда она там будет, кстати? Через две недели нас приглашали на фестиваль Гармонии, вроде… Так вот, через две недели я спросил бы твоего мнения насчет знаков зодиака. Люди до сих пор верят в них, хотя, доктор, мы создаем и уничтожаем целые вселенные собственными жалкими ручонками. И все же верим, будто эти звездочки влияют на наши жизни. Тебе не смешно? Ну, ладно… Так, к чему это я? Ах, да к тому же, доктор, что я поддался глупости. Ты бы смог вылечить меня? Доктор оставался немногословным. — Я все чаще думаю, что нашим с тобой знакам пророчат безукоризненную совместимость, — признался Авантюрин и тихонько захихикал в подушку, в самый ее уголочек, чтобы сильно не беспокоить Рацио. Однако с каждым мгновением хохотание, сдерживаемое приличием, отчего-то все разрасталось. Авантюрин испугался, потому что голос его вырвался из-под контроля. Лишь спустя какое-то время ему удалось успокоиться, сдержать смешки в горле и проглотить их. — Я читал твой последний труд, кстати, вышло здорово. Вы, ученые, хвалите друг друга, должно быть, по-другому, но ты не взыщи. Мне же правда понравилось. «Теория вероятностей на грани игральной кости»… Ума не приложу, как ты додумался такое написать на трезвую голову. Новости определенных кругов еще несколько недель пестрели этим заголовком. Праздные зеваки, студенты, коллеги, репортеры и ярые поклонники — все были если не смущены, то точно удивлены выбором доктора, открыто презиравшего азартные игры. Объемное эссе, едва уместившееся в сотню страниц, представлялось обществу результатом вызова Рацио самому себе. Победив свое собственное предубеждение с блистательным достоинством, доктор вознесся в глазах знатоков. И, конечно, некоторых персон, лелеющих собственный, профессиональный интерес. Авантюрин не замечал, как сильно улыбка наполнила его голос теплом. Потолок номера отеля, лишенный проекции неба, вдруг стал для него настоящим холстом с нанесенной сияющей краской — Авантюрин позволил себе смелую, свежую фантазию о том, как они, напившись легкого шампанского, вместе с Рацио угадывают, на что похожи облака и пытаются разглядеть первые ночные звезды. Этим полнились фильмы, оттуда и почерпнул. — «Случай — это закономерность, которую человек пока не в состоянии понять»… Мне близки твои мысли. Пришлось лечь поближе, прижаться к Рацио, чтобы слышать его дыхание, служившее ответом за неимением лучшего. Щелк, щелк — Авантюрин размял руки и надавил на костяшки, просто так, от скуки. Он знал, как доктор незаметно, но встрепенулся бы от этого звука, и ему понравилось чувствовать абсолютное безразличие. Пальцы Авантюрина было не удержать. Он уже начал ощупывать доктора, пребывающего в не самом добром здравии и твердой памяти, но прикасания эти больше убаюкивали, чем распаляли какое-либо непотребное желание. К тому же, он даже не дотрагивался до кожи. Ему всего лишь нравился шелк пижамы, и только. Может быть, потом он купит себе такую же. В животе созрело нехорошее чувство, последние секунды перед тем, как кишки начнет крутить и завязывать в узел. По позвоночнику пробежал холодный, почти ледяной разряд, застрял во всем теле, сковал ноги и руки. Авантюрин застыл, пораженный отвращением к самому себе. Пачкает чужую постель, крадет чужое дыхание и думает о выгодных возможностях. Если бы Рацио мог, он бы не ругался, не стал бы устраивать громких разбирательств… Нет. Он бы просто ни на шаг более не подпустил к себе Авантюрина. Презрительный взгляд, ужасающе безразличный, смерял бы Авантюрина каждый раз на деловых встречах; краткое, сухое, вымученное «здравствуйте» и глухое «до свидания»; выворачивающее наизнанку томное молчание… Рацио убивал не словом, он убивал лишением. Если ты оплошал настолько, что предел его терпения иссяк, он поступал самым жестоким образом — вычеркивал тебя из своей жизни. Его время стоило дороже золота. Авантюрин мог сказать в свое оправдание лишь то, что он снял перчатки. — Как же хочется тебя укусить, — прошептал он и тут же уткнулся в плечо мужчины. Сопение доктора тихо сотрясало тишину меж них. — Вся моя жизнь ушла на выживание, — пожаловался Авантюрин неразборчиво, все еще лицом упираясь в Рацио, — у меня не было времени, чтобы понять, хороший я человек или плохой. Решившись на дикость, Авантюрин выжег в себе достоинство. И нащупал где-то в самой глубине нутра пожар. — По крайней мере, противоположности притягиваются, и это аксиома, с которой даже ты не властен спорить, — его губы наконец достигли желанного. Авантюрин все же убоялся своей совести, могущей погрузить его в настоящую болезнь, если ослабить поводья, поэтому ограничился лишь щекой доктора. Его поцелуй украсил и без того совершенное лицо. Гордость переполнила Авантюрина. Ему пришлось замереть, укротить свой вздох, лишь бы Рацио не пошевелился и не прервал неприлично длинное, но безвинное ласкание. — Ты не дал своего согласия, — с усмешкой, с дикой, нездоровой удовлетворенностью сказал Авантюрин, — я могу хвастаться, что ты был моим против воли. Он сжал бедра, но не от нахлынувшего возбуждения, а от мерзости, скопившейся в нем и пробивающейся то и дело речью. Впору Рацио немедленно проснуться, посмотреть Авантюрину в глаза, избежав губительного гипнотизирующего свойства его взгляда, и задать самый нормальный в этих условиях вопрос: «Что ты творишь?» Авантюрину стало невыносимо лежать, но подняться он не мог. Отпустить Рацио хоть на мгновение? Ни за что! Если за окном начнется очередная война, если разразится гром и небеса трещиной разойдутся на части — Авантюрин вцепится лишь сильнее. Но это, если хорошенько подумать, как-то слишком для простой симпатии. Как-то это странно для того, кого можно назвать коллегой или знакомым. Губы горели, сердце ныло, тянущим изнутри ощущением Авантюрина рвало то ли прочь, то ли вплотную. Похожий на кошмар, эта греза развеется поутру. Авантюрин не брал в рот ни капли, но его тошнило, тошнило от самого себя. Рассвет его тяготил и необъяснимо пугал. Главное — не уснуть, так повторял себе Авантюрин перед тем, как прикрыть на минутку глаза и задремать. Легкое шуршание над самым ухом вывело Авантюрина из краткого забытья беспокойного сна. Его сердце остановилось на мгновение от страха, который он испытал, открыв глаза и увидев, как Рацио озадачен. Понадеявшись убраться из его номера или хотя бы из его постели, Авантюрин упустил все козыри, чтобы притвориться невинным героем, дружелюбным приятелем. Доктор, как видно, испытывал затруднения не только с осмысливанием своего компрометирующего положения, но и со своим физическим состоянием. Проще говоря, доктор, расслабься, это — похмелье и оно нормально для людей. — Картежник, какого… — похоже, прижав пальцы к виску, Рацио еще не готов был придерживаться благочестивых предписаний. — Что… что у нас было? — Ничего у нас не было — угрюмо сказал Авантюрин, тут же решившись ощетиниться и защитить свою честь, — я просто уснул рядом и… — Нет, откуда ты здесь вообще? — Ты ничего не помнишь? — Помню бар и не помню тебя. — Наверное, ты перепутал номер, — Авантюрин был слегка разочарован, но все же почувствовал себя спасенным, поэтому нашел силы шевелиться и быстро встал с кровати. — Я отвез тебя сюда. Доктор хмурился так сильно, что Авантюрин забеспокоился, не разболится ли у него голова еще сильнее. — У нас правда ничего не было? Логика оставила его светлый рассудок. Авантюрин усмехнулся и решил немедленно безапелляционно оправдать свое достоинство, подпорченное уступками в угоду своих тайных желаний. — Ты в пижаме, застегнут на все пуговицы, как отличник. Я тоже одет вполне прилично. Доктор, проснись наконец. Поучать Рацио, призывать его к благоразумию… Авантюрин все еще сомневался, не услышит ли он сейчас звон своего будильника. У него вышел превосходный обман, успокоение совести пришло и разлилось в душе, как цветочный мед. Рацио не щурился, не пытался уличить его, не цеплялся к словам, но выглядел несведущим, а оттого — страдающим. Авантюрин мог бы над ним сжалиться, если бы признание не разоблачало его. Придется поверить лжи, доктор. Так бывает. Люди обманывают и обманываются. — Ладно, — Рацио сдался, не в силах бороться за истину, наверное, первый раз за жизнь. — Мне следует извиниться за хлопоты и неудобства, принесенные тебе… Лишь сейчас, во мгновение, когда в приоткрытое окно уже дышало утро свежим прохладным порывом, Авантюрина вдруг пронзило откровением: первым делом Рацио поинтересовался, не случилось ли близости, и только потом превратился в человека, заботящегося о формальностях. Растерянность доктора, его взгляд, словно пытающийся отыскать какую-нибудь улику, запутавшиеся волосы, бледные сухие губы — все это Авантюрин попытался отчертить в своей голове, насмотреться, насобирать как можно больше компромата для себя любимого. Другой возможности проснуться с доктором в одной постели больше не будет. Все еще играя приличие, Авантюрин открыл рот, чтобы отмахнуться и сказать «пустяки», но его алчная натура не позволила упустить выгоду, и он вкрадчиво произнес, приблизившись: — Извинения не компенсируют мне время, — забыв о деньгах и тратах, Авантюрин, просчитал все за долю секунды. Вот и он — шанс. Козырь, нужная комбинация. Уже был слышен звон фишек, целая гора золота, обвалившаяся у его ног. — Я так и знал, — с досадой сказал Рацио, тут же постаравшись отодвинуться, но Авантюрин, уже вкусивший запретный плод, заглянул ему в лицо. — Что тебе нужно? Рацио был просто чудесен со своим нетерпеливым, вспыльчивым характером. Они оба оставались тверды, но лишь в своих намерениях, как бы это ни разочаровывало их двоих. — Так сразу и не решить, — сказал Авантюрин, искренне наслаждаясь непонятливостью доктора. — Придется пока тебе походить в должниках, доктор. Умолчав, что он примчался немедленно после одного звонка, Авантюрин уже отчетливо знал, что он — самый настоящий подлец, и что-то внутри него дико ликовало. — Не приближайся, — вырвалось у Рацио, но то говорило не какая-то личная неприязнь его отстраненным голосом, а распаленная непереносимость соприкосновений постельного белья и уличной одежды. Осознав, что Авантюрин извалял своим костюмом простынь, доктор спихнул с кровати одеяло и чуть было не выбросил на пол подушки. — Как хочешь, — Авантюрин пожал плечами, никакая вина по этому поводу его не грызла. — Принести воды? — Я пойду в душ, а тебе лучше уйти. Авантюрин распахнул глаза. Вполне в духе трезвого Рацио. — Ладненько, — Авантюрин подцепил пальцами шляпу и задумался, не оставить ли ее, но она была слишком заметной. Рацио мог быстро найти ее и вернуть. — До свидания, — сказал Рацио, даже не подозревая, какой волшебный смысл можно вложить в эти слова, и скрылся за дверью ванной комнаты. Другие назвали бы его напыщенным павлином, неблагодарной тварью, подонком, отплатившим черным непризнанием. Но если это услышит Авантюрин — смельчакам не сдобровать. Конечно, доктор Рацио и сам в состоянии постоять за себя, но совершить благое дело за него куда приятнее. Быстро пошарив в карманах, Авантюрин спихнул содержимое в ворох скомканной одежды доктора, точно зная, что это подойдет. Вот так и происходили его маленькие преступления, его кражи-наоборот. Между рукавом пиджака и голубой рубашкой сверкнула золотая монетка, похожая на игральную фишку, и скрылась от взглядов.Авантюрин еще немного постоял, прислушался к шуму воды, едва-едва воздержавшись от представлений обнаженного Рацио, который пытался смыть с себя запах прошедшей ночи. Вольность, последняя вольность, которую Авантюрин себе позволил, была скромной и безгрешной: пятно от света на стене, где не было ни картин, ни узоров, стол, где в стопочках покоились записные книжки и маленькие планшеты, футляр с очками на второй тумбочке, закрытый вельветовый чемодан… Ему хотелось запомнить как можно больше. Авантюрин тихо закрыл за собой дверь. Ему нужно было домой. Всю ночь он дурно дремал, ему хотелось помыться и отдохнуть. И выдохнуть уже все то, что накрепко застряло в голове. Следующие дни после того странного случая были однообразными, представляли старый образец рутины. Испытав близость с Рацио, Авантюрин не мог жить так, как жил прежде. Повседневность требовала и забирала, и Авантюрин поддавался правилам установленной игры, только вот мыслями был где-то далеко. Все чаще в нем роились навязчивые мысли. Стоило только улечься в кровати, закрыть глаза, и начиналось: он вспоминал все плохое, что совершал, начиная от пленения детенышей диких зверей и птенцов, которых находил в одиноких гнездах, и заканчивая мелкими присвоениями чужих неоплаченных квитанций прямо со столов. Поверив свои самые сокровенные мысли спящему, Авантюрин вскоре оставил надежду на скорое развитие событий, которые могут принести ему радость или облегчение. Средоточие его внимание пришлось на долговую яму, которую он называл обычно работой. Две недели пронеслись как мгновение, но оставили после себя неизгладимое впечатление давности и почти пыльного забытья, словно им обоим все приснилось. Но у доктора, каждый вечер возвращавшего себе право на единение со своими неформальными идеями, осталось вещественное доказательство. Неизвестно, каким образом, но временами монетка оказывалась у него в ладони, будто бы сама прыгала с тумбочки в пальцы и ластилась о них. Нашедши оставленную вещь при намерении надеть пиджак, Рацио сначала порывался вернуть Авантюрину монету, но, сказать честно, забегался. Для Авантюрина не нашлось ни единой свободной минутки, но лишь потому, что для него хотелось освободить целый день. Ни часа, ни полусуток не хватило бы, чтобы с лихвой насытиться его незаурядным соображением, его витиеватыми размышлениями. Рацио нащупал эту свою слабость, и давить на нее, ощущая трепет и тянущее чувство беспокойства, ему нравилось все больше и больше. Вот как появляются пагубные привычки. Бередить душевные раны, ковырять в себе затянувшиеся сомнения, закручивать мысль до острого натяжения, не спать по ночам, рождая под сомкнутыми веками целый мир, которому не воплотиться утром… Доктор стал подвержен губительному влиянию грез и бесконечных предположений. Он позвонит, они встретятся — а дальше? Авантюрин снова над ним посмеется. Снова будет смотреть свысока. Он найдет своими чудными глазами тот сокровенный уголок сердца, где доктор прячет постыдные мгновения жизни, точно найдет. Это была бы катастрофа. В жизни, которую Рацио пророчили с самых нежных лет, не оставалось места на то, чтобы найти определение хорошим и плохим чувствам. Оттолкнув всякое сочувствие, доктор полагал добиться всевозможных технических успехов, чтобы позже преуспеть на волнующем его поприще. Все, казалось бы, учтено графиком, кроме одной переменной, которая возникала перед глазами и порывалась порушить планы и договоренности. Самое худшее, что он был самым достойным человеком из всех, кого Рацио мог бы назвать напарником — острый ум Авантюрина, его жажда знаний, его притязательность к истине, однако, иногда сокрытая любовью ко лжи во имя выгоды… Ничего. Рацио готов делать исключения — но почему-то только ради него.Играя с монеткой и просматривая работу одаренного студента, доктор мыслями унесся внутрь себя. Упущенная суть эссе ускользнула от него со второй страницы. Так случалось все чаще. Позже Рацио определил, что это из-за работы пальцами, успокаивающей и уносящей сконцентрированное внимание прочь от внешних факторов. Монетка не хотела, чтобы он думал о чем-то, кроме нее. Как это было похоже на ее хозяина… Меж тем фестиваль Гармонии близился, и Рацио не стал отклонять приглашение, не сослался на занятость. Новые горизонты, обращенные слухами в фантазмы и искажения, определенно, могли удовлетворить бесконечный интерес ко вселенной хотя бы на неделю. Прибытие на Пенаконию сопроводилось немедленной болью в голове. Планета пестрила разнообразием оттенков, запахов и вкусов. Рацио остался не прельщен, не удалось его соблазнить ничем, кроме воды в чашах снов. Но и та осталась в немилости. Как можно было оставить непредусмотрительное неудобство: становясь принцем или властелином мира во сне, ты просыпался в мокрой одежде. И всех это устраивало!.. «Интриги, путы, оплетения коварства — неизменные спутники человеческой расы» — так Рацио напишет в своем новом черновике, когда доберется до номера очередного отеля. Пенакония сокрыла в глубине слишком много, чтобы игнорировать такое явление, как вездесущая склонность человека к порокам. Для того, чтобы собрать материал, доктор решил прогуляться по самым нелюдимым улочкам Золотого мига, какие только сумел отыскать. Как советуют врачи, следует гулять, чтобы развеять дурные мысли. А уж в этом у Рацио недостатка не было. Расставшись с Авантюрином, который потерял ясность взгляда после встречи с господином Сандеем, Рацио искал спасения от кипучей тошноты. И тошнота рождена была не перееданием, не отравлением, рождена она была отвращением к самому себе, к каждому своему жесту, к каждому слову, пропитанному низостью трусости. Гипсовая голова стянула лицо. Что трусость, что глупость — все греховно для человека, все губительно для его духа. Рацио надеялся сделать вид, будто все держалось под контролем, но лгать он не умел ни другим, ни себе. Сандей — он точно знал — раскусил их маленькую игру, их томные переглядки, их прерывистое дыхание. Стоило одному сделать лишний шаг навстречу неминуемой гибели, второй тут же дергался как от иголок за шиворотом рубашки. Рацио не сдержал своих естественных стремлений. И актером ему, увы, не стать. Авантюрин, сумасшедшее существо, ушел, слабо соображая, куда несут его ноги. Рацио недолго смотрел ему вслед, уповая на силу слов, написанных на куске бумаги. Допотопная, непростительно невнушнающая помощь. Выписанный рецепт, который невозможно изготовить в одиночку. Вспышка, несколько минут напряженных сражений где-то вдалеке… Пока люди укрывались в пабах, Рацио искал, откуда доносится шум. С неба сыпались реки игральных фишек, звучали проклятия, взрывались квантовые звезды, призывы обращались к пустоте. Самое худшее, что хотелось спрятать в черепушке, случилось почти наяву. Последствия будут необратимы. Рацио посчитал варварством нанимать такси, но ему пришлось, чтобы вовремя быть на месте. И все же мгновение алого рассвета вдруг преградило ему дорогу. Один всполох багрового света — и все закончилось. Паника улеглась, суматоха прекратилась. Осталась только трещина на большом экране, вполне реальная, та, что не была продуктом отечественной мультипликации. И там, в ворохе камней, осколков стекла и чего-то блестящего, чей-то смутный силуэт… Точно так же, как прочие события, это происшествие изгладилось из памяти людей через две недели. Казалось бы, две недели — сущие пустяки для человеческой жизни. Конечно. Если дело не касалось комы. Авантюрин в глазах Рацио всегда был сильным человеком — сил ему хватало и на то, чтобы быть несносным, и на то, чтобы иметь совесть, грацию, редкостную сообразительность… В общем, в сравнении совершенств и недостатков счет оказывался неравным. И сейчас же ко всему этому прибавилось кое-что еще: он быстро шел на поправку. Доставленный без сознания, без опорного камня, с одним лишь прерывистым дыханием, Авантюрин не возжелал проснуться. Лучшие врачи Пенаконии бились над ним, рассекая реальность и отбросив желание просто вырвать его из грез, но безуспешные попытки заставили их усомниться в том, что он еще проснется. Рацио почему-то верил. Верил и во сне, и в действительности. Поиски среди людей, обросших сумасшествием от вседозволенности, не принесли плодов. Частые посещения больницы — тоже. Но Рацио научен был ждать, верить и надеяться. Ученость позволяла ему знать одну истину — Авантюрин, покуда оставался жив, слышал его, а потому доктор наведывался к нему, чтобы читать ему хорошие новости и некоторые свои наработки. А еще пришлось вернуть монетку. Кладя этот оберег на грудь Авантюрина, Рацио понял, что силы ждать покидают его. Потакание суевериям — последняя инстанция… Шевеление, столь же внезапное, как гром среди ясного неба, даже напугал доктора. Сперва перепутав долгожданное пробуждение с обыкновенной судорогой, он чуть не набросился на Авантюрина с медицинской помощью. — Милостью Клипота… Ты встанешь на ноги. Ты выбрал жизнь, — сказал Рацио, прикасаясь ко лбу Авантюрина. И в тоне его заклинания слышалось такое облегчение, что Авантюрина потянуло на слезы. — Доктор… Ты здесь? — Да. Я здесь. Положи конец своим снам. — И что же… У нас ничего не было? — со слабой, умерщвленной болезненностью улыбкой спросил Авантюрин. Рацио сначала быстро вдохнул, чтобы ответить, но передумал и медленно выдохнул воздух, чтобы в легких ничего не осталось и не было соблазна сорваться на грубость. — Как же так вышло, что твой язык остался целым? — Рацио отложил газету, приняв удар завораживающего взгляда Авантюрина. — Сюда уже идут врачи, поэтому будь скромнее в разговорах. — Остальные доктора меня не интересуют, — снова Авантюрин пустился в нападение, с его груди скользнула на постель монетка. И тогда Рацио понял, что его беспричинно похабная речь вызвана была беспрерывной радостью, поразившей его мозг в одно мгновение. Это было губительно для его состояния. — Авантюрин, — призывая к тишине, позвал Рацио, — поговорим потом. — Возьми, — взгляд чудно-пленительных глаз обратился вниз, указав на монетку, — возьми обратно. Забери. Я теперь поправлюсь. А она пусть тебя побережет. Для меня. — Как поберегла тебя для меня, не оставив живого места, — усмехнулся Рацио. Не заметив снова, как именно, но он держал монету в кулаке. — По крайней мере, я снова здесь. Выпьем за это? Алкоголь сулил Рацио много неприятностей. Например, новую ночь рядом с человеком, который смущал ученый разум. — Как хочешь, — сказал он, попытавшись сыграть безразличие и небрежность, — только для начала поправься. В палату вошли врачи, оповещенные автоматическим сигналом. Рацио понял, что его присутствие лишь помешает, и, не сказав более ни слова никому, вышел. Стоило учесть скорую попойку в графике, чтобы не сильно пострадать от последствий.