Постельное бельё с Человеком-пауком

Дайшо с Конохой особо не церемонится. Он вжимает Коноху в его же собственную кровать, сжимает руками запястья до синяков и кусает за шею — до ярких кровоподтёков. Коноха вдыхает ноздрями воздух, шипит, стискивая зубы, почти стонет — но не брыкается. Смысла нет брыкаться, когда обоих всё более чем устраивает. Дайшо умело перехватывает запястья Конохи прямо у него над головой одной рукой. Где только научился? Второй, освободившейся и холодной, он ведёт вниз, проходясь длинными пальцами по рёбрам, талии и животу, практически щекочет, забираясь под футболку. Навстречу руке он давит коленом на чужой пах. Коноху как током прошибает, и он выгибается, рефлекторно дёргая руками. В темноте комнаты наконец раздаётся первый стон. Коноха жмурит глаза, но успевает перед этим увидеть, как вытянутое лицо Дайшо расплывается в ухмылке, гаденькой и ехидной, а глаза щурятся от удовольствия. Всего мгновение юркий язык скользит меж рядов белых зубов, совсем по-змеиному, а Коноха ощущает себя загнанным в угол зверьком, овечкой, которую вот-вот сожрут. Коноха не то чтобы против, но не уверен, что загнанные в угол зверьки, тем более овечки, так призывно раздвигают ноги, надеясь найти больше трения в области паха, и стонут, кусая губы — свои и чужие во время поцелуев. Холодная рука под футболкой бесстыдно лапает, шарит, трогает всего Коноху, заставляя покрываться мурашками. Мышцы живота содрогаются от мерзлоты чужих пальцев, и Дайшо оставляет на шее Конохи яркий засос, тычется в неё носом, мажет по ней языком. И будь Коноха вздравом уме, он бы обязательно возмутился, пихнул бы Дайшо локтём и сказал бы, что это мерзко. Но трахаться с Дайшо — это не здраво, это что-то на грани с новым, ещё неизученным психическим отклонением, добровольным выходом в окно. Поэтому Коноха жмётся к нему ближе, рвано дыша, послушно подставляет шею и сдерживает жаждущий скулёж, плотно смыкая губы. А Дайшо в ответ смеётся своим глубоким голосом, хрипловатым слегка, и Коноху ведёт с этого ещё сильнее. Дайшо тянет руку к тумбочке и наощупь пытается включить свет. Темнота рассеивается слишком резко, заставляя Коноху невольно поморщиться. Медленно приоткрыв глаза, он встречается с нависшим над ним парнем взглядами. В чужих глазах — вечная мерзлота и жаркая пустыня одновременно. Там хвойные леса и океаны с бушующими волнами, но Коноха утонуть не успевает, ему мешает сам Дайшо. Тот наклоняется к нему, водит острым носом где-то у уха, вызывая табун мурашек, и шепчет почти проникновенно: — Постельное бельё с Человеком-пауком, серьёзно? Коноха не сразу понимает значения слов: пару секунд он ещё прогружается, пытается осознать сказанное и только потом взрывается. Он почти вскакивает, спихивая с себя Дайшо и смотря на него то ли обиженно, то ли непонимающе. Гад ухмыляется и еле сдерживает смех, его щёки покрываются еле заметными розовыми пятнами. Коноха завидует — сам-то он небось уже весь красный. — Имеешь что-то против? — с невнятной и слабой угрозой в голосе шипит Коноха и хмурит брови, готовя подушку, чтобы замахнуться. Получается, скорее всего, ужасно комедийно, потому что Дайшо вдруг начинает смеяться и расстёгивает ремень на собственных джинсах, стягивая их вниз. Коноха смотрит на жёлтые боксёры с Бэтменом. Через них отчётливо выпирает эрекция, и Конохе от такого вида становится почти плохо. В хорошем смысле, если такое вообще может быть. Ужасная комедия на грани с отбитой эротикой. — Ты... — начинает Коноха и прокашливается, так как голос отчего-то звучит слишком хрипло. — Ты пришёл ко мне в трусах с Бэтменом? Серьёзно? Дайшо хищно лыбится, толкает Коноху обратно на простынь и нависает сверху. Подушка остаётся лежать где-то рядом. Чёлка, свисая, прикрывает игривый прищур, а кончик языка мгновение скользит по губам. Одна из рук Дайшо ложится Конохе на ширинку и расстёгивает её. — Ты будешь мне предъявлять за трусы с Бэтменом, когда сам предлагаешь мне трахать тебя на постельном белье с Человеком-пакеом? Я чувствую себя лишним на этой кровати. Дайшо стягивает резинку чужих боксёров чуть вниз, проводит длинными пальцами по эрегированному члену и обхватывает его рукой, когда Коноху снова прошибает до выгнутой спины и закатанных глаз. Коноха хватает ртом воздух и хватается за плечи Дайшо, не определившись, хочет он его оттолкнуть или прижать к себе ближе. — А-а что, ревнуешь? — на выдохе спрашивает он, и фраза произносится почти шёпотом. Сил говорить полным голосом нет. — Разумеется, у тебя же постельное бельё с другим мужчиной, — ему отвечают так же тихо, посмеиваясь. Дайшо начинает медленно двигать рукой вверх-вниз, склоняясь лицом к чужой шее. Тонкие губы касаются кожи, большой палец — головки, и Коноха закатывает глаза не в силах сдержать стон. Он толкается бёдрами в кулак и сжимает в пальцах кофту Дайшо до характерного треска ткани. — А-а у тебя трусы с другим м-мужчиной, — Коноха очень старается не задыхаться от нахлынувших ощущений. — М-мне кажется, тут вопросов должно быть больше. Ухмылка не сходит с лица Дайшо. — А что, ревнуешь? — возвращает он Конохе его же фразу, и делает это таким голосом, с таким взглядом, что Конохе остаётся лишь сглотнуть вязкую слюну и потеряться в поисках ответа. Ответ не находится: в голове уже ни одной связной мысли, а когда Дайшо лёгким движением переворачивает Коноху на живот, заставляя его сразу оттопырить задницу и стягивая с него джинсы и боксёры до колен, то рассеиваются зачатки даже самых несвязных мыслей. Он водит холодными ладонями по выставленным напоказ ягодицам, прижимается грудью к спине и целует в шею один, два, три раза. Коноха жмурит глаза, вдыхая носом воздух, когда Дайшо спрашивает о наличии смазки. Он этот вопрос даже почти не слышит, скорее ощущает и лишь указывает ослабшей, подрагивающей рукой на прикроватную тумбочку. Ощущение холодных рук на ягодицах пропадает, но Коноха по какой-то причине не осмеливается обернуться. За спиной слышится характерный щелчок, и спустя пару секунд бутылёк уже приземляется аккурат около лица Конохи. Тот аж вздрагивает. И вздрагивает ещё больше, когда ощущает прикосновение сзади — холодное и влажное. От такого мурашки бегут табуном по телу, и Коноха забывает, как дышать. В грудной клетке бешено колотится сердце. Дайшо прижимается к его спине, мягко целует куда-то в шею и шепчет задумчиво: — С большой силой приходит большая ответственность... Коноха замирает, обдумывает сказанное где-то с секунду и вспыхивает, развернувшись к Дайшо полубоком и махнув рукой в его сторону: — Дайшо, блин! — и начинает смеяться. Острым носом тот тычется ему в шею, сдавленно хихикая, губами прижимается к коже и прячет улыбку. Коноха её чувствует. — Это вообще к чему было? — отсмеявшись, спрашивает Коноха и глядит на Дайшо через плечо. — Ну, мне ведь нужно было тебя как-то расслабить, — Дайшо снова оставляет на шее поцелуй. — А то лежишь весь зажатый, в своих мыслях, будто я тебя тут насильно держу. Ягодиц снова касаются влажные пальцы, медленно скользя к колечку мышц. Коноха лишь на секунду задерживает дыхание, когда ему на ухо шепчут: — Давай, дыши, — и нежно целуют в затылок. Коноха слушается. Коноха глубоко вдыхает и выдыхает, расслабляя плечи и прикрывая глаза. Мурашки бегут по рукам и ногам в предвкушении. Первый палец ощущается смесью чего-то неприятного, необычного и непривычного. Коноха стискивает зубы, когда Дайшо проталкивает палец на две фаланги и почти сразу его вытаскивает. Он подливает сверху ещё смазки, вызывая у Конохи дрожь, и снова проталкивает палец внутрь, уже полностью. Одновременно раздаются пошлое хлюпанье и несдержанное мычание. Коноха сжимает пальцами простынь, кусает губы и старается дышать ровно. Дайшо водит носом по русым волосам на затылке и пальцем — внутри Конохи. У Конохи от такого в груди щемит до дурного нежно. Ласковый шёпот над ухом говорит продолжать дышать, когда в нём оказывается два, а вскоре и три пальца. Коноха тихо воет то ли от боли, то ли от удовольствия, пульсирующего внизу живота. Пальцы внутри него разводятся, сгибаются, практически сверлят его насквозь, и Коноха не сдерживает громкий стон. И он готов поспорить, что Дайшо позади него ужасно горд собой. Иначе он не может объяснить то, что мягкие, медленные движения вдруг сменяются настойчивыми толчками пальцев вовнутрь в попытке отыскать комочек нервов. Это у Дайшо получается быстро. Слишком быстро. Перед закатившимися глазами появляются первые звёзды и искорки, а спина изгибается, когда Коноха протяжно стонет, и сдержаться не помогают даже прикусанные губы. Свободной рукой Дайшо обхватывает Коноху под грудью, придерживая и прижимая к себе. Острые зубы вонзаются в кожу на загривке, оставляя красную отметину. Коноха стонет и старается вжаться в Дайшо плотнее, стать с ним единым организмом. Хочется ощутить его сильнее: глубже, больше, полностью. Дайшо вытаскивает пальцы под разочарованное мычание. Коноха усердно вертит голой задницей, стараясь найти, на что насадиться, но вместо пальцев или так желаемого члена получает только шлепок. Резкий, звонкий, точный шлепок по правой ягодице, в то время как левую с силой сжимают длинными пальцами, царапая его ногтями. Коноха содрогается в полувсхлипе-полустоне, когда Дайшо переворачивает его на спину и устраивается между его ног. Под поясницей тут же оказывается подушка. Коноха жадно хватает ртом воздух и облизывает губы, расфокусированным взглядом всматриваясь в глаза напротив — там жгучая похоть и тёплая нежность. Чужие губы изгибаются в улыбке, в самой мягкой улыбке, которую Коноха когда-либо видел на лице Дайшо. Руками он аккуратно подхватывает Коноху под бёдра, наконец полностью освобождает его от джинс и белья и подтягивает к себе ближе. Дайшо раскатывает по члену выуженный из кармана собственных джинс презерватив и приставляет головку аккурат к дёрнувшемуся отверстию. Коноха глаз не может отвести от этой картины. Пара глубоких вдохов — и Дайшо медленным движением вставляет в Коноху головку. Коноха шипит сквозь сжатые зубы и цепляется руками за предплечья Дайшо. Размеренными движениями бёдер Дайшо входит в него полностью, и оба издают слабый стон. Коноху целуют в губы, в щёки, в лоб, зацеловывают всё лицо, водят кончиком носа по щеке. — Всё в порядке? — вопросительно шепчет Дайшо, оставляя очередной поцелуй на румяной щеке. Коноха делает глубокий вдох, пытаясь привыкнуть к ощущению лёгкой боли и наполненности. Он чувствует Дайшо прямо в себе сейчас, и это осознание заставляет протяжно застонать, закрыв лицо дрожащей ладонью. — В-всё хорошо, — на выдохе произносит Коноха, и его руку ласково отводят от лица, оставляя на запястье поцелуй. — Ты можешь... Можешь двигаться. И Дайшо двигается. Сначала медленно, размеренно, каждым глубоким толчком попадая по простате, заставляя Коноху содрогаться каждый раз. А потом, с особо громким Конохиным стоном на грани со скулежом, Дайшо ускоряется. Он обхватывает бёдра Конохи, сжимает их, складывает Коноху пополам и начинает вколачиваться в него с особой силой. Коноха округляет глаза и теряется в ощущениях. Ноги почти сводит судорогой, они лишь безвольно дрожат навесу, пока Дайшо втрахивает его в постель быстрыми, резкими толчками. Коноха гнёт спину дугой, закатывает глаза и ногтями скребёт по голым предплечьям. Он стонет, скулит, воет. Почти выкрикивает имя Дайшо на каждом особенно глубоком толчке. Перед глазами уже не просто звёзды и искорки — там целый звездопад и фейерверк. Кровать со слабым скрипом начинает биться об стену изголовьем. Конохе плевать. Конохе слишком хорошо, чтобы думать о кровати и о том, как на него потом будут смотреть соседи. Сейчас Дайшо целует его в губы, ловя очередной стон, прикусывает их, мажет по ним языком, и это важнее в сто раз. Коноха еле дышит, покорно раскрывая рот, давая себя целовать. Дайшо шлёпает по бедру, и Коноху молниеносно кроет. Он сжимается на члене Дайшо и громко стонет. Тысяча солнц взрывается перед его глазами и внутри него самого. Коноха кусает губы, когда Дайшо теряет темп и делает последние толчки — рваные, но сильные, — и кончает следом за ним, изливаясь в презерватив. Он отпускает его бёдра, валится на него сверху всем телом и жмётся лицом к плечу. Коноха под ним тяжело дышит, жмурит глаза и внимает накрывшей его сладкой истоме. Улыбка сама по себе появляется на лице. Лежат они так, пока Дайшо не приходит в себя первым. Коноха наблюдает за ним из-под полуприкрытых ресниц. Дайшо аккуратным движением выскальзывает из него, снимает презерватив, завязывая, и кидает его в урну. Коноха тут же призывно хлопает ладонью по кровати — требует Дайшо у себя под боком и, конечно же, сразу получает. Дайшо помогает Конохе удобно улечься, убрав подушку из-под поясницы, ложится рядом и касается его виска лёгким чмоком. Коноха нарушает тишину хихиканьем. В ответ на немой вопрос в чужих глаза он лениво кивает головой на простынь. Там красовалась пара белёсых пятен. — Мы испачкали моё бельё с Человеком-пауком. Дайшо смеётся и прижимает Коноху к себе. — Сойдёмся на том, что это паутина. Коноха кривится и хрипло посмеивается. — Фу, мерзко.