За гранью

Внедорожник плавно остановился в темном переулке за глухим фасадом «Энигмы». Дождь уже прекратился, оставив асфальт мокрым и зеркальным. Как только двигатель заглох, Артем вышел первым, обходя машину, чтобы открыть дверь Игнатьеву. Затем он повернулся к Ветринскому, все еще сидевшему на полу. Артем: (Тихо, но твердо.) — Выходи.Медленно. Ветринский, скованный болью и унижением, попытался выбраться, цепляясь за сиденье. Его движения были неуклюжими. Когда он наконец оказался на асфальте, пошатываясь, Артем, следуя инструкции «на расстоянии вытянутой руки», взял его за локоть, чтобы направить и стабилизировать. Это прикосновение, даже беззлобное, стало последней каплей. Вся накопленная за вечер ярость, весь стыд и боль вырвались наружу в одном животном порыве. С размаха, со всей оставшейся силой, Ветринский ударил Артема в челюсть. Удар был не техничным, но яростным. Артем, не ожидавший такой отчаянной атаки, отшатнулся, пошатнувшись, но не упав. На его каменном лице на мгновение мелькнуло удивление, сменившееся холодной яростью. Игнатьев, вышедший из машины, даже не изменился в лице. Он лишь вздохнул, как взрослый уставший от капризов ребенка, и достал пульт. Щелчок. Ветринский с хрипом рухнул на мокрый асфальт, бьюсь в беззвучных конвульсиях. Когда разряд прекратился, он лежал, беспомощно хватая ртом воздух, его тело содрогалось. Игнатьев: (Стоя над ним, его голос был спокоен и страшен своей обыденностью.) — Кажется,ты не понял сути поводка. Придется проиллюстрировать наглядно. Он достал из кармана короткий, но прочный поводок с карабином из черненой стали. Со щелчком он прицепил карабин к кольцу на ошейнике Ветринского. Игнатьев: (Дергает поводок, заставляя Ветринского поднять голову.) — Встать.Дальше путь до входа ты проделаешь именно так. На четвереньках. Как и подобает невоспитанному псу, который не знает своего места. Сопротивления больше не было. Ветринский, с разбитой губой и помутневшим взглядом, медленно, преодолевая боль и стыд, встал на четвереньки. Игнатьев коротко дернул поводок, направляя его к неприметной двери. Артем, потирая челюсть, шел следом, его взгляд теперь был пристальным и несущим прямую угрозу. Внутри их встретила полная тишина и приглушенный свет. За стойкой ресепшена сидела утонченная девушка-администратор с безупречным макияжем. Ее взгляд скользнул по Игнатьеву, по Артему, и на мгновение задержался на Ветринском, стоявшем на четвереньках с поводком на шее, без тени удивления или осуждения. Администратор: (Вежливым, мелодичным голосом.) — Господин Игнатьев,добро пожаловать. В какую категорию изволите пройти? Крыло «А», «Б» или общий зал? Игнатьев: (Сбрасывая плащ в руки Артему.) —Общий зал.На вечер. Девушка кивнула, и тяжелая бархатная портьера бесшумно отъехала в сторону, пропуская их в другое измерение. Общий зал «Энигмы» представлял собой просторное помещение в стиле лофт с приглушенным алым светом. В воздухе витал густой аромат дорогого табака, кожи и возбуждения. Вдоль стен располагались полукруглые диваны, за столиками на которых сидели изысканно одетые люди, ведущие тихие беседы. Но центром внимания была сцена. На ней, в сложной системе подвесов, находилась девушка. Ее тело, охваченное легкой дрожью, время от времени содрогалось от невидимых импульсов, исходящих от изящных электродов, закрепленных в стратегических точках. Выражение ее лица было странным — смесью гримасы и экстаза. Это был жестко контролируемый, эстетизированный перформанс страдания и наслаждения. Игнатьев расположился у столика в тени. Он коротко дернул поводок. Игнатьев: — Место. Ветринский, все еще на четвереньках, послушно опустился у его ног, на мягкий ковер. Первоначальная негативная реакция — стыд, ярость — медленно начала вытесняться. Его взгляд, забыв о запрете, блуждал по залу, задерживался на других «экспонатах» — людях в различных состояниях подчинения, а затем приковался к сцене. Он, как технарь и перфекционист, невольно оценивал сложность подвеса, расчет силы тока. Он забылся. К их столику подошел молодой мужчина в идеально сидящем костюме. Его взгляд, ленивый и оценивающий, скользнул по Игнатьеву, а затем с легким любопытством опустился на Ветринского. — Слышал, ты закрыл вопрос с теми транспортными коридорами. Блестяще. Игнатьев: (Слегка кивая.) — Дело житейское,Дмитрий. Все упиралось в правильную мотивацию партнеров. Они заговорили о бизнесе, о цифрах. Ветринский, услышав знакомые термины и имена, инстинктивно вскинул голову, его взгляд встретился с взглядом Дмитрия. В его глазах читался вопрос, вызов, остаток былого «я». Игнатьев: (Не глядя на него, голос тихий, но режущий.) — Взгляд в пол. Ветринский на секунду замер, неподчинение читалось в каждом мускуле. В тот же миг тяжелая ладонь Артема со всей силой опустилась на его затылок, грубо пригибая голову вниз. Ветринский зло, исподлобья, посмотрел на охранника. Игнатьев медленно, почти небрежно, положил на стеклянную столешницу пульт от ошейника. Он лежал между бокалом с виски и пепельницей, как самый обыденный предмет. Ветринский замер. Его гневная гримаса сменилась маской страха. Он нервно сглотнул, вжал голову в плечи и уставился в узоры ковра, демонстрируя показную, вымученную покорность. Но напряжение в его спине, сжатые кулаки выдавали бурлящую внутри ярость. Игнатьев заметил это и удовлетворенно усмехнулся про себя. Когда Дмитрий ушел, Игнатьев откинулся на спинку дивана. Игнатьев: (Обращаясь к Ветринскому, глядя на сцену.) — Сегодня я не буду нагружать тебя сложными задачами.Хочу, чтобы ты проникся. Атмосферой. Воздухом, которым тебе предстоит дышать. Ты всегда боялся этой части себя, Ветринский. Боялся собственного желания подчиниться сильнейшему. Ты видел в этом слабость. А это — твоя природа. Ты рвешь поводок не потому, что силен, а потому, что боишься, как бы тебе по-настоящему не понравилось его носить. В это время на сцене перформанс достиг апогея. Девушка, охваченная мощным разрядом, выгнулась в идеальной, болезненно-красивой дуге, издав тихий, прерывистый стон, больше похожий на вздох облегчения. Эффект был настолько впечатляющим, технически безупречным, что Ветринский, забыв обо всем — о боли, об унижении, о ролях, — резко повернулся к Игнатьеву. Его глаза горели профессиональным восторгом. Ветринский: (Спонтанно, по-старому, как коллега коллеге.) — Нет,ты видел?! Смотри, какая синхронизация! Импульс идет не на спазм, а на... Он не договорил. Его взгляд встретился с ледяным, спокойным взглядом Игнатьева. На лице хозяина играла легкая, почти невидимая улыбка. В ту же секунду Артем снова отвесил ему подзатыльник, более жесткий, чем предыдущий. Артем: — Место.Молчать. Но на этот раз Ветринский даже не взглянул на него. Он просто отмахнулся, как от назойливой мухи, его взгляд снова был прикован к сцене, полный неподдельного, жадного интереса. Игнатьев наблюдал за этой метаморфозой, и его улыбка стала чуть шире. Через некоторое время он поднялся. Игнатьев: — Довольно общего зала.Пора перейти к практике. Он повел Ветринского на поводке вглубь клуба, по длинному коридору с множеством дверей. Артем следовал за ними. Игнатьев открыл одну из них ключом-картой. Комната была небольшой, обитой звукопоглощающими панелями темного цвета. В центре стоял простой табурет. Вдоль стены — стеллаж с инструментарием, аккуратно разложенным по полкам: хлысты, плети, наручники, слепые маски. Все выглядяло стерильно и функционально. Игнатьев отцепил поводок. Игнатьев: (Встает перед Ветринским, его осанка, голос, взгляд — все излучало безраздельную власть.) — Сессия будет легкой.Вводной. Твоя задача — слушать и выполнять. Медленно. Четко. Без лишних эмоций. Понял? Ветринский, все еще под впечатлением от увиденного, молча кивнул. Его возбуждение от перформанса смешалось с животным страхом. Игнатьев: — Встать на колени.Руки за спину. Ветринский опустился на колени, заложив кисти рук за спину. Его спина, покрытая свежими рубцами, горела. Игнатьев: — Голова прямо.Смотреть на меня. Он заставил Ветринского держать взгляд. Минуту. Две. Это был простой, но невероятно унизительный акт доминирования — быть вынужденным смотреть в глаза своему мучителю, не имея права отвести взгляд. Игнатьев подошел к стеллажу, взял слепую маску из мягкой черной кожи. Игнатьев: — Это— твоя награда за послушание. Пока ты ее носишь, тебе не нужно ни о чем думать. Ни о прошлом. Ни о будущем. Только о моих командах. Он надел маску на лицо Ветринского. Мир для того погрузился во тьму. Остались только голос Игнатьева и его собственное учащенное дыхание. Игнатьев: (Его голос в тишине и темноте звучал абсолютно.) — А теперь...ползи ко мне на звук моего голоса. И Ветринский, лишенный зрения, униженный, сломленный, но с странным, тревожным проблеском чего-то похожего на облегчение в душе, пополз.