За гранью

Тело Ветринского стало идеальным инструментом. Оно больше не дрожало, не напрягалось, не пыталось сопротивляться. Оно функционировало. Но Игнатьев, вечный архитектор чужой души, начал скучать. Абсолютная покорность, как выяснилось, имела свой предел удовлетворения. Ему стало мало механического подчинения. Ему захотелось участия. Не добровольного — немыслимая роскошь — но хотя бы видимости, имитации. Он изменил тактику. Однажды вечером, после того как Ветринский, выполнив свою «обязанность», молча собирался уйти, Игнатьев остановил его. Игнатьев: (Его голос потерял привычную стальную интонацию, в ней появились странные, почти шелковые нотки.) —Останься. Ветринский замер у двери, не оборачиваясь. Приказ был новым, выбивающимся из рутины. Игнатьев: — Подойди.Сядь. Он указал на кресло у камина — не на пол, не на кровать, а на место, предназначенное для гостя. Ветринский медленно развернулся. Его пустое лицо впервые за долгое время выразило не страх, а легкое, мгновенное недоумение. Он выполнил приказ, сев на край кресла, его поза была скованной и неестественной. Игнатьев налил в второй бокал виски и протянул ему. Ветринский не двинулся. Игнатьев: — Возьми.Это не приказ. Это… предложение. Осторожно, как дикое животное, принимающее пищу из рук дрессировщика, Ветринский взял бокал. Он не пил. Он просто держал его, чувствуя тяжесть хрусталя и тепло напитка. Игнатьев: — Ты думаешь,я не вижу, что ты всегда не здесь? Ты убегаешь в себя. Это скучно. Он отпил из своего бокала, глядя на огонь в камине. Игнатьев: — Я не хочу сломанную куклу.Кукла бесполезна для беседы. Для… общения. Я вложил в тебя слишком много усилий, чтобы довольствоваться пустотой. Ветринский молчал. Его пальцы сжались на бокале. Игнатьев: — С сегодняшнего дня у нас новые правила.Ты будешь не просто выполнять. Ты будешь откликаться. Словами. Взглядом. Ты будешь присутствовать. Добровольно или нет — твой выбор. Но последствия отсутствия будут для тебя неприятнее любого физического наказания, которое ты можешь представить. Он повернулся к нему, и в его глазах Ветринский увидел не знакомый лед, а нечто новое — опасный, живой интерес охотника, которому наскучила простая добыча и который решил усложнить себе игру. Игнатьев: — Начнем с малого.Ответь мне. Что ты чувствовал сегодня, когда заходил в эту комнату? Ветринский опустил взгляд. Он пытался заставить свой разум работать, искать слова, любые слова, кроме правды. Ветринский: (Голос был хриплым, неиспользуемым, едва слышным.) — Ничего. Игнатьев улыбнулся. Это была не улыбка удовлетворения, а улыбка человека, нашедшего новую игрушку. Игнатьев: — Неправда.Ты почувствовал недоумение. Потом страх. Сейчас ты чувствуешь страх. Бойся. Это лучше, чем ничего. Это — начало. С этого вечера их динамика изменилась. Игнатьев больше не довольствовался пассивным телом. Он начал методично раскапывать то, что осталось от личности Ветринского. Он задавал вопросы, заставлял его говорить, требовал реакций — гнева, страха, даже отвращения. Он снова стал садовником, но теперь подрезал не буйные ветви, а вытягивал из-под земли то, что сам же и похоронил. Для Ветринского это стало новым, более изощренным адом. Вернулась необходимость думать, чувствовать, быть вовлеченным в собственное унижение. Механическое бегство в себя больше не работало. Игнатьев насильно возвращал его в реальность, требуя его эмоционального участия в каждом акте своего доминирования. Он снова оказался в ловушке, но на этот раз — в ловушке собственного оживающего сознания. И худшим было осознание того, что где-то в глубине, под слоями страха и ненависти, он с опаской чувствовал… интерес. Проклятый, болезненный интерес к этой новой, смертельно опасной игре, в которую с ним играли. Игнатьев снова добился своего — он заставил его чувствовать. И Ветринский боялся, что однажды эти чувства могут заставить его захотеть остаться.