За гранью

Подъем в шесть утра был не звонком будильника, а резким щелчком включенного света и безмолвным присутствием Артема у его спального места на полу. Ветринский, не выспавшийся, с одеревеневшими суставами, поднялся, покорно следуя за своим тюремщиком в ванную для утренних процедур. К его удивлению, Артем, уже в спортивной форме, бросил ему сверток с такой же экипировкой. Артем: — Надевайте.Пробежка. Пятнадцать минут. Попробуй не отставать. Утренний воздух Цюриха был прохладен и свеж. Бежали они по почти пустой набережной, и для Ветринского это было первым глотком свободы, пусть и иллюзорной, под неусыпным взглядом Артема. Сначала он просто механически переставлял ноги, но потом в нем проснулась старая, спортивная злость. Он стал наращивать темп, пытаясь догнать неутомимого охранника. Тот, почувствовав вызов, чуть ускорился, но на последнем отрезке Ветринский почти сравнялся с ним, легкие горели огнем. Они остановились, опираясь на колени, пар вырывался изо рта клубами. И тут Артем, не глядя на него, произнес с редким оттенком чего-то, похожего на уважение: — Сильнее, чем я думал. В следующий раз дам тебе фору — сто метров. Ветринский, пойманный внезапным порывом странной человечности в этом бесчеловечном ритуале, не подумав, протянул руку для пожатия — жест равенства, спортивной доблести. Артем на секунду замер, его холодные глаза изучали протянутую руку, а затем, почти машинально, он коротко и твердо сжал ее в своей массивной ладони. Это было не дружеское рукопожатие, а скорее подтверждение негласного пари. Но для Ветринского и это было победой. Вернувшись в номер, Артем был снова собран и безличен. — Десять минут. Душ. Регламент открытых дверей в силе. Ветринский, все еще под впечатлением от пробежки, кивнул и удалился в ванную. Он стоял под горячими струями, пытаясь смыть не только пот, но и остатки стыда с прошлого вечера, мысленно цепляясь за это мимолетное рукопожатие как за знак того, что не все еще потеряно. Он вышел, обернувшись одним полотенцем вокруг бедер, на мгновение забыв о тотальном контроле. И застыл на пороге. Артем сидел в кресле, его защищенный телефон лежал на столе, включенный на громкую связь. На экране было лицо Игнатьева. Холодные, аналитические глаза смотрели прямо на полуобнаженного Ветринского. Игнатьев: (Голос был ровным, но каждый звук в нем был отточен, как лезвие.) — Встань в центр комнаты. Полотенце сними. Приказ прозвучал так естественно, будто он просил передать соль. Ветринский, побледнев, снова почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он медленно, сгорая от стыда, выполнил приказ, стоя босиком на холодном паркете, пытаясь скрестить руки на груди. Игнатьев: — Руки по швам. Смотреть в камеру. Наступила пауза, в которой был слышен лишь тихий гул трансляции. — Теперь произнеси четко и внятно. «Я принадлежу Игнатьеву. Я благодарен за право служить ему и подчиняться его воле». Ветринский сглотнул ком в горле. Он видел, как напряглись челюсти Артема, но тот смотрел в пол. Унижение было тотальным, на клеточном уровне. Он опустил голову, не в силах встретить взгляд с экрана, и прошептал: — Я... я принадлежу Игнатьеву. Я благодарен... за право служить. — Громче! — властно отрезал Игнатьев, и его голос впервые зазвенел сталью. Я должен услышать в твоем голосе не рабскую покорность, а осознанный выбор! — Я принадлежу Игнатьеву! — почти крикнул Ветринский, и его голос сорвался. Я благодарен за право служить ему и подчиняться его воле! Игнатьев: — Хорошо.Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по телу Ветринского с клиническим интересом. Объясни мне, Артем, почему подопечный разгуливает по помещению в неподобающем виде? Это новая форма протеста? Или распущенность? Артем: —Нет. Утренняя пробежка. Следую регламенту физической подготовки. Он справился. Даже попытался составить конкуренцию. На лице Игнатьева, на экране, промелькнула тень чего-то, отдаленно напоминающего интерес. — Пробежка?.. Одобряю. Дисциплина тела рождает дисциплину духа. Но не забывай, Артем, о дисциплине эмоций. Напоминаю, твоя первостепенная задача — контроль за его поведением во время контактов с сыном. Никаких лишних слов. Никаких непредусмотренных жестов. Я видел запись вчерашней встречи. Слишком много нежности. Это — слабость. И она будет искоренена. Артем: — Так точно. Игнатьев: (Его взгляд снова вернулся к Ветринскому, который все стоял, опустив голову.) — Что ж, раз уж мы заговорили о здоровье... Артем, сегодня же отвезите его в кардиологический центр на Вильденштрассе. У меня там работают хорошие специалисты. Доктор Майер ждет вашего визита к полудню. Пусть проверят его сердце. Нагрузки — это хорошо, но я должен быть уверен, что мой актив находится в исправном состоянии. Слово «актив» повисло в воздухе, окончательно низводя Ветринского до уровня вещи. Игнатьев: — И поскольку вчера и сегодня ты демонстрируешь готовность к сотрудничеству... по возвращению из клиники, после того, как доктор предоставит мне полный отчет, я дам распоряжение организовать для тебя краткий, контролируемый видео-звонок с твоей женой. Пять минут. Ни секундой больше. Сердце Ветринского екнуло. Жена... Он не видел ее и не слышал с момента своего возвращения к Игнатьеву. Это была приманка, настолько желанная, что даже это унижение казалось малой ценой. Ветринский: — Спасибо. Большое спасибо... — Цена за провал для тебя стала еще выше. Не заставляй меня ее повышать. Артем, на связи. Связь прервалась. Ветринский стоял, все еще не двигаясь, чувствуя, как холод пола смешивается с жаром стыда. Игнатьев снова выиграл. Он не просто контролировал его тело — он играл на самых тонких струнах его души, заставляя его самого просить оковы и благодарить за них. И обещание увидеть жену было самой жестокой из них. Артем, доставший из сумки сложенную одежду, бросил ее Ветринскому на кровать — ту самую, на которой ему не позволили провести ночь. Артем: — Одевайтесь.Через пятнадцать минут выезд. Ветринский молча начал одеваться, чувствуя на спине взгляд, оценивающий каждое движение. Затем подали завтрак. Артем расстелил на полу, рядом с местом Ветринского, чистую салфетку и поставил на нее тарелку с омлетом и ломтиком хлеба. Ни стола, ни стула. Ветринский, не протестуя, опустился на колени и начал есть, стараясь не ронять крошки, словно опасаясь наказания. Артем, сидя за столом с собственной порцией, наблюдал за ним. Он отпил кофе и, не глядя на Ветринского, произнес ровным голосом, словно констатируя погоду: — Перед встречей с сыном, у тебя будет возможность выбрать для Арсения небольшой подарок. Что-то простое, что сможешь передать ему без лишних вопросов. Ветринский замер с поднесенной ко рту едой. Он медленно опустил руку, его глаза расширились от недоверия. — Но все мои счета... каждую транзакцию отслеживают. У меня нет ничего своего. Ни копейки, которую я мог бы потратить без его дозволения. Я даже эту еду... — он кивнул на тарелку, — не на свои деньги покупаю. Артем: (Закончил есть и отодвинул тарелку. Его взгляд был спокоен.) — Это уже не твоя проблема. Я — покупаю. От тебя. Подарок от отца сыну. Решай, что это будет. Ветринский смотрел на него, пытаясь понять подвох. В глазах Артема он не увидел ни насмешки, ни жалости — лишь холодную практичность. И в этой практичности была странная доля честности. Он опустил голову, его пальцы сжали край салфетки. — Артем... Я... я хочу извиниться.— голос его дрогнул. — За то время, когда мы только встретились... Я вел себя как загнанный зверь. Пытался сопротивляться, вывести тебя из себя. Это было... глупо. И бесполезно. Артем внимательно выслушал, его лицо не дрогнуло ни одним мускулом. — Тебе не за что извиняться,— ответил он, и в его голосе прозвучала все та же отстраненная констатация. Ты действовал в соответствии со своей старой программой. Сейчас учись новой. Это все. Час спустя они ехали в машине. Ветринский смотрел в окно, мысленно перебирая возможные подарки. Вдруг Артем поднес к губам рацию. — Делаю остановку. Мне нужны сигареты. Пять минут. Он свернул с основного маршрута и остановил машину у небольшого табачно-сувенирного киоска. Выйдя, он жестом велел Ветринскому следовать за собой. Охранник, сидевший на пассажирском сиденье, остался в машине, внимательно наблюдая. Внутри пахло табаком, кожей и старым деревом. Артем, не спеша, выбрал себе две пачки сигарет и, расплачиваясь, кивнул Ветринскому на стойку с сувенирами. — У тебя пять минут. Выбирай. Ветринский подошел к стойке. Его глаза забегали по полкам, уставленным типичными туристическими безделушками: магниты с видами Цюриха, брелки из швейцарского армейского ножа, дешевые часы. Все это казалось пустым и фальшивым. И тогда его взгляд упал на небольшую, почти незаметную полку в углу. Там лежали шахматные фигурки, вырезанные из дерева. Он взял одну — это был конь. Дерево было темным, полированным до бархатистости, а в его основании была вклеена маленькая, грубо отполированная пластинка горного хрусталя, сверкавшая, как льдинка. Это был идеальный подарок. Неброский, без явной ценности, но с душой. Конь — фигура, идущая нестандартным путем, готовая на рискованные маневры. А камень... холодный, но преломляющий свет. Как его собственная жизнь сейчас. — Этот, — тихо сказал Ветринский, показывая фигурку Артему. Тот взял ее, осмотрел, кивнул и, не спрашивая цену, положил на прилавок вместе с деньгами за сигареты. Продавщица завернула коня в мягкую бумагу и упаковала в маленький пакет. Артем взял его и, выходя из киоска, сунул Ветринскому в карман куртки. —Передашь после встречи, — коротко сказал он, закуривая. — Не упоминай об этом Игнатьеву. Они сели в машину и поехали дальше. Ветринский сидел, сжимая в кармане маленький сверток. Впервые за долгое время он чувствовал не унижение и не страх, а что-то иное. Крошечную, но реальную частицу своего отцовства, которую, пусть и таким окольным путем, он смог пронести сквозь все барьеры и запреты. И его проводником в этом стал человек, чья задача была заключаться в обратном.