За гранью

Кабинет доктора Майера находился не в современной клинике, а в старом, респектабельном здании в самом сердце Цюриха, с темными дубовыми панелями и запахом старой кожи и антисептика. Сама атмосфера дышала не медициной, а властью и деньгами. Артема на ресепшене ждали, и их молча проводили в кабинет, минуя зону ожидания. Доктор Майер был мужчиной лет семидесяти, с седыми, подстриженными щеткой волосами и пронзительными голубыми глазами, которые видели насквозь. Его хватка при рукопожатии с Артемом была твердой, почти братской. На Ветринского он взглянул так, будто тот был дорогим, но неодушевленным предметом, доставленным на экспертизу. — Артем, — кивнул доктор, его английский был безупречен, но с густым немецким акцентом. — Господин Игнатьев предупредил о вашем визите. Прошу, располагайтесь. Он жестом указал на кушетку, застеленную стерильной белой бумагой. Ветринский сел, чувствуя себя лабораторной крысой. Артем отступил вглубь комнаты, прислонившись к шкафу с медицинскими инструментами, приняв позу наблюдателя. — Итак, объект обследования — мужчина, сорок два года, — начал Майер, обращаясь больше к Артему, чем к Ветринскому. Он надел очки и взял планшет. — Повышенные психоэмоциональные нагрузки. Жалобы? Последний вопрос он задал Ветринскому, но даже не взглянул на него. — Нет, — коротко бросил Ветринский. — Он не жалуется, — ровным тоном констатировал Артем из своего угла. — Но требуется оценка резервов и состояния после повышенных физических нагрузок. Майер кивнул и жестом велел Ветринскому снять рубашку. Тот повиновался, снова ощущая холодный стыд. Осмотр был предельно тщательным и абсолютно безличным. Холодные пальцы доктора выстукивали и выслушивали его грудь, измеряли давление с такой силой, что манжета впивалась в руку. Майер комментировал свои действия для Артема, как если бы тот был коллегой. — Гипертрофия левого желудочка... ожидаемо при таком профиле жизни. Шумы функциональные. Давление на верхней границе нормы. Для его ситуации — даже неплохо. Затем последовала ЭКГ. Ветринский лежал неподвижно, глядя в белый потолок, в то время как холодные электроды присасывались к его коже. Он чувствовал, как его собственное сердце, этот предательский мотор, выдает его с головой — ритм был учащенным, с отдельными экстрасистолами, выплесками адреналина и страха. —Видите? — Майер показал Артему зигзаги на мониторе. — Вегетативная лабильность. Реакция на стресс. Мышца в порядке, но проводящая система... поёт от нервов. Как натянутая струна. Самым унизительным был ультразвук. Гель был ледяным. Датчик скользил по его груди, а на экране возникало и исчезало черно-белое, пульсирующее изображение — его собственное сердце, выставленное на всеобщее обозрение. — Клапаны в норме. Фракция выброса достаточная, — бормотал Майер, делая замеры. — Орган здоров. Но изношен морально. Как у солдата. Ему не нагрузок бояться, а тишины. В тишине оно может не выдержать груза того, что накопилось. После осмотра Майер вытер датчик и снова повернулся к Артему. — Рекомендации: умеренные кардионагрузки, как вы и делаете. Полный запрет на алкоголь, кофеин, никотин. Фармакология — легкие седативы для стабилизации фона, бета-блокаторы ситуационно, при остром стрессе. Я выпишу». Он посмотрел прямо на Ветринского, и в его взгляде впервые появилось что-то человеческое — не сочувствие, а скорее клиническое любопытство. — Вам повезло, что о вас так заботятся. Господин Игнатьев инвестирует в ваше здоровье. Цените это. Эти слова, произнесенные с ледяной искренностью, были хуже любого оскорбления. Ветринский молча надел рубашку, его пальцы дрожали, застегивая пуговицы. — Отчет и рекомендации будут направлены господину Игнатьеву в течение часа, — заключил Майер, пожимая руку Артему. - Всего наилучшего. Когда они вышли на улицу, слепящее солнце заставило Ветринского зажмуриться. Он глубоко вдохнул, но воздух словно был отравлен этим визитом. Он был не пациентом, а объектом. Его самое личное, его сердце, было всего лишь показателем исправности актива в отчете для хозяина. Артем, шедший рядом, нарушил молчание. — Ты все правильно сделал. Молчал и подчинялся. Ветринский посмотрел на него. В его глазах уже не было ярости, лишь глубокая, бездонная усталость и то самое понимание, которое пришло к нему ночью. — Я начинаю понимать правила, Артем. Я должен быть здоровым, молчаливым и полезным. Только так я получу свои пять минут с женой. Только так я увижу сына. Он не ждал ответа. Повернувшись, он пошел к машине, и его походка была не походкой сломленного человека, а вымученной, твердой поступью солдата, принявшего неизбежность окопной грязи. Он видел систему в действии. И теперь ему предстояло стать ее идеальной шестеренкой, чтобы однажды найти способ сломать весь механизм.