За гранью

Комната Ветринского была лишена всего личного. Голая стена, койка, стул. Ничего, что могло бы напомнить о прошлом, спровоцировать нежелательную мысль. Он лежал на спине, уставясь в потолок, где плавали причудливые тени от фонаря за окном. Тело ныло — и от тяжести гирь, и от ударов линейки, но эта боль была далекой, как шум поезда за горизонтом. Сознание, лишённое внешних опор, начинало тонуть в полусне. Мысли накатывали обрывками, бессвязными и плоскими, как камешки на дне высохшего ручья. …холодный хрусталь на спине… тяжесть… не двигаться… распорка… …Арсений… глаза… не сына… маленький хозяин… так правильно… …линейка… боль белая, острая… считать удары… не сбиться… один, два… …воздух в саду пахнет дорого… ему там лучше… он будет сильным… хозяин сказал… …гири на плечах… час… дышать ровно… хозяин смотрит… нельзя подвести… Эти обрывочные фразы кружились в голове, не складываясь в картину, не вызывая эмоций. Они просто были. Фоновым шумом существования. Сквозь этот шум проступал один единственный, незыблемый образ, вокруг которого всё вращалось. Не лицо, а ощущение. Власти. Присутствия. Хозяин. …хозяин доволен… это хорошо… хозяин наказал… это правильно… нужно стать лучше… для хозяина… ради Арсения… но Арсений… тоже его… всё его… я… его… Он не думал словами «Игнатьев» или «Александр Николаевич». Только «Хозяин». Это слово стало кодовым, стержневым, оно определяло всё: боль, покой, смысл, отсутствие смысла. Дверь в комнату открылась бесшумно. В проёме возникла худая, теневая фигура Михаила. Он вошел и встал у койки, наблюдая. Ветринский не шелохнулся, лишь зрачки его сузились, ловя знакомый силуэт. Он был всегда начеку, даже в полудреме. — О чем думаешь? — голос Михаила был тихим, безразличным, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. Вопрос не требовал ответа. Это была проверка. Проверка на автоматизм, на глубину промывки. И Ветринский ответил. Мгновенно. Без единой секунды на раздумье. Его голос прозвучал глухо, монотонно, будто из глубины транса, но слова были четкими и ясными, как отчеканенная монета: — Думал о хозяине. Больше ничего. Ни оправданий, ни подробностей, ни страха. Просто констатация факта, самого главного факта его реальности. Его мозг, как хорошо отлаженный механизм, выдал единственно верный, предписанный ответ. Любая другая мысль, любое другое содержание были признаком брака, «сентиментальным шумом», который предстояло устранить. Михаил несколько секунд молча смотрел на него, его асфальтовые глаза, казалось, сканировали Ветринского на предмет малейшей фальши. Но фальши не было. Была только пустота, заполненная одной-единственной, всепоглощающей идеей. — Правильно, — наконец произнес Михаил. — О Нём и нужно думать. Всегда. Даже во сне. Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Ветринский снова остался один с голыми стенами и бессвязными мыслями. Но теперь они снова обрели фокус, вернулись на свою единственную орбиту. …хозяин… я его инструмент… он меня держит… он меня исправляет… это больно… но это правильно… он всегда прав… хозяин… хозяин… хозя… И на этом ритмичном, убаюкивающем слове его сознание наконец отключилось, погрузившись в сон, где не было ни снов, ни кошмаров, а лишь ровная, серая пустота служения.