За гранью

Комната была пуста и тиха, если не считать прерывистого, хриплого дыхания, доносящегося с пола. Артем вошёл по регламенту — беззвучно, осмотрев помещение, прежде чем полностью переступить порог. Его взгляд, холодный и аналитический, сразу же нашел источник звука. Ветринский лежал на боку в центре голого пола. Он не двигался, только плечи время от времени вздрагивали в такт тяжёлым, неуправляемым всхлипам. Артем замер на секунду, его лицо, обычно представлявшее собой бесстрастную маску, дрогнуло. Почти незаметно. Лишь легкое подрагивание мышцы в скуле. Затем он снова стал воплощением протокола. Он не бросился к нему, не стал поднимать. Его задача — контроль и наблюдение, а не оказание помощи. Он подошёл, его тень упала на Ветринского. —Ветринский, — произнес он ровным, лишенным всякой эмпатии тоном. — Доложи о состоянии. Ветринский даже не пошевелился. Из его горла вырвался еще один сдавленный стон. Артем присел на корточки на почтительном расстоянии, достаточно близко, чтобы оценить ситуацию, но недостаточно, чтобы это можно было расценить как попытку физического контакта. —Ветринский. Ты меня слышишь? Доложи о состоянии, — повторил он, и в его голосе, против его воли, проскользнула едва уловимая твердость, призванная пробиться через завесу шока. Ветринский медленно повернул голову. Его лицо было серым, глаза — пустыми и мокрыми, в них не осталось ничего, кроме животной усталости. —Убей... — прошептал он, и его губы дрожали. — Просто... убей. Пожалуйста, Артем. Артем не моргнул. Внутри у него все сжалось в тугой, болезненный узел. Он видел это раньше. Предел человеческих сил. Но его воля была сильнее сочувствия. —Это не в моих полномочиях. И не в твоих — просить об этом. Доложи физическое состояние. Можешь двигаться? — Я... не могу... всё... — Ветринский снова закрыл глаза, и по его виску скатилась слеза, смешиваясь с потом. Артем выпрямился. Его решение было молниеносным и нарушало букву, но не дух регламента. Регламент предписывал сохранять функциональность объекта. Текущее состояние Ветринского было нефункциональным. Он поднес руку к миниатюрному микрофону на отвороте пиджака. Его голос был тихим, но абсолютно четким, без тени сомнения. —Пост два. Требуется санитар. Немедленно. Координаты: блок «Дельта», зал три. Он отпустил кнопку и снова посмотрел на Ветринского. Тот лежал неподвижно, словно не слыша ничего. — Врач будет здесь через три минуты, — сказал Артем, обращаясь к нему, но глядя куда-то в пространство над его головой. — Держись. Это последнее слово он произнес тише, почти интимно. Оно не предназначалось для протокола или микрофонов. Оно было тем крошечным, запретным кусочком человечности, который он мог себе позволить. Жестом, который никто не увидит, он достал из кармана чистый носовой платок и, не прикасаясь к Ветринскому, бросил его на пол рядом с его рукой. Не помощь, а лишь ее символ. Намек на то, что можно утереться, придя в себя. Он отступил к стене и встал в свою обычную, безупречную стойку, ожидая санитаров. Его лицо снова было камнем. Но его правая рука, та самая, что была в повязке, непроизвольно сжалась в кулак, белыми костяшками выдавая ту внутреннюю битву, которую никто и никогда не должен был увидеть. Он сделал всё, что мог. И этого было ужасающе мало.