За гранью

Мир Артема состоял из ритма. Размеренного шага по бетонным коридорам, равномерного дыхания, тиканья невидимых часов в голове, отсчитывающих секунды. Каждый его мускул, каждый нерв был натянут как струна, готовый в любой момент сорваться в действие. Побег. Не просто бегство. Искупление. Вместе. Он завершал третий круг ночного обхода, его взгляд скользил по швам стен, по датчикам движения, автоматически отмечая малейшие отклонения. Внутри же буря была идеально укрощена и направлена в единое русло. Он представлял, как войдёт в камеру, как их взгляды встретятся, и они без слов поймут друг друга. Как он скажет: «Пошли. Вместе». Внезапно его рация на отвороте пиджака резко щёлкнула, нарушая тишину и его ход мыслей. Голос был не Михаила, а самого Игнатьева. И в этом голосе не было ни привычной ледяной власти, ни спокойствия. В нем было нечто сломленное, хриплое, едва узнаваемое. — Артем. Немедленно в мой кабинет. Немедленно. Протокол требовал подтверждения. Артем, действуя на автомате, поднес рацию к губам. —Вас понял. Выполняю. Он изменил курс, его сердце забилось тревожной дробью. Это не входило в планы. Ни в какие. Вызов к Игнатьеву глубокой ночью? Это могло значить всё что угодно — провал, подозрение, ловушка. Он мысленно проверил свое алиби, все свои действия за последние сутки. Все было чисто. Он подошёл к тяжелой дубовой двери кабинета Игнатьева. Она была приоткрыта. Из щели лился свет и доносились приглушенные, странные звуки. Нечленораздельные, хриплые. Артем толкнул дверь. Первое, что он увидел, заставило его кровь остановиться в жилах. На массивном дубовом столе, с которого обычно вершились судьбы корпораций и людей, лежало тело Ветринского. Его лицо было восковым, губы синими. Он был неподвижен. Совершенно. А над ним, спиной к двери, стоял Игнатьев. Его пиджак был сброшен на пол, рубашка расстёгнута. Его обычно безупречно зачёсанные волосы спадали на лоб растрёпанными прядями. Его могучие плечи напряглись, а руки — те самые руки, что держали скипетр незримой власти, — с яростной, отчаянной силой давили на грудь Ветринского, пытаясь запустить остановившееся сердце. — Дыши, черт тебя дери! — это был не приказ, а рычащая, почти животная мольба, сорвавшаяся с губ Игнатьева. — Дыши! Рядом, прислонившись к стене, стоял Арсений. Мальчик был бледен как полотно, его маленькие руки сжаты в кулаки. Его бесстрастная маска треснула, и сквозь нее проглядывал настоящий, детский, леденящий ужас. Он смотрел на отца, лежащего на столе как вещь, и на человека, пытавшегося его вернуть, и, казалось, не понимал, что происходит. — Александр Николаевич… — тихо произнес Артем, делая шаг внутрь. Его собственный голос прозвучал чужим. Игнатьев резко обернулся. Его лицо было искажено гримасой, которую Артем никогда раньше не видел. Это была смесь ярости, боли и какого-то страшного, неподдельного страдания. В его глазах стояло безумие потери. — Он… он нашел его, — Игнатьев бросил взгляд на Арсения, и в нем на мгновение мелькнуло что-то похожее на вину. — Пришел ночью. Хотел… поговорить. Нашел его вот таким. Он снова обрушил всю свою мощь на бездыханную грудь Ветринского. Раз. Два. Три. — Он не мог! — проревел Игнатьев, обращаясь уже в никуда. — Он не имел права! Я не позволил! Я не давал ему разрешения умирать! Артем стоял, парализованный. Его планы, его клятвы, его «вместе» — всё рассыпалось в прах в один миг. Он смотрел на того, кто был его целью, его сообщником, его искуплением, и видел лишь холодный, безжизненный объект. Он опоздал. Всего на несколько часов. Он не спас его. Он не вытащил. Он видел, как по лицу Игнатьева, этого воплощения абсолютного контроля, катится единственная, одинокая слеза. Она оставила влажный след на его щеке и упала на неподвижную руку Ветринского. — Ветринский… Виктор… — это имя прозвучало как стон. Но ничего не менялось. Грудь не поднималась. Взгляд оставался пустым и остекленевшим. Игнатьев вдруг замер, его руки, налитые свинцом, бессильно опустились. Он отступил от стола, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Он провел рукой по лицу, смазав слезу, и снова стал собой — но это была израненная, надломленная версия. Он посмотрел на Артема, и в его взгляде читалась бездонная, всепоглощающая пустота. — Всё, — хрипло произнес Игнатьев. — Кончено. Убери… Убери его. И отведи мальчика. Чтобы я больше никогда не видел его в таком состоянии. Артем кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его собственный ужас, его отчаяние и чудовищное чувство вины давили на него с такой силой, что он едва дышал. Он не смог. Он проиграл. Он смотрел на мертвое тело Ветринского и видел не просто труп. Он видел свое собственное предательство. Он дал ему слово. И не сдержал. Он сделал шаг к столу, чтобы выполнить последний, самый страшный приказ. Он уберет тело того, с кем мечтал начать новую жизнь. Вместе. Теперь это слово навсегда будет отдаваться в его душе ледяным эхом.